Сын выбрал себе самую просторную спальню на втором этаже, и конечно, никто не возражал. Комната Эммили располагалась рядом слева, а Азара — дальше по коридору. Эльма и Арлан разместились на первом этаже. Так никто никому не должен был мешать. Но главное, тут было спокойно. Даже воздух будто пропитан гармонией.
И всё же Эммили ужасно переживала за сына. Повелитель мира — звучит, конечно, круто, но это её ребенок! А за его кровью теперь будут гоняться всякие сумасшедшие. Она не находила себе места, и поэтому решилась отправиться к Азару.
Только он может ей нормально всё рассказать, и может даже придумать какой-то план. Каким бы он не был в прошлом, но его знаний и опыта не отнять. Всё же как правитель он занимал трон довольно долго до кончины отца и справлялся успешно.
Из-за того, что задумалась, она вошла, не постучав и застыла на пороге. Азар стоял у шкафа и, видимо, переодевался, потому что на нём были только штаны.
А дальше ничего сказать не могла. Почти всё его тело было в ожогах. Таких знакомых рунах, десятках, сотнях... Эммили было страшно смотреть на это, но и отвести взгляд невозможно.
— Что произошло? Почему?
Он поспешно накинул рубашку.
— Не смотри, — попросил, тут же её застегивая.
— Что это? И как? Я не понимаю. — Она правда не понимала. Такое не делают просто так. А здесь их целая тьма.
— Неважно, забудь, Эмми.
— Кто это сделал? Как это возможно? Ты был королем!
— За что? Кто осмелился... — Она была в ужасе.
Пусть ненавидела его прежде. Пусть опасалась сейчас. Но вспоминая ту жуткую боль, не могла спокойно реагировать на то, что он переживал её много-много раз. Её начинало трясти от жутких воспоминаний. Представлялось, что его так же связали, как её, и долго мучали… Но он, видя её состояние, остановил поток ужасных мыслей.
— Я! Это сделал я. Сам. Не спрашивай больше.
Она искренне не понимала и до конца не верила. Зачем он мог сам ставить себе это жуткое клеймо? Мало его значения, так ещё и нестерпимая боль. Вряд ли ради развлечения... Разгадка ударила по голове, но Эммили смутилась от этой мысли. Да нет, он бы не стал... Или стал бы? Спросить прямо, не из-за неё ли он пытал себя сам, она не могла. Стало стыдно.
Больше оттого, что он может ответить «нет», а она слишком много о себе думает.
— Я не стану говорить об этом. Ты не должна была видеть.
— Почему обряд излечил только мои шрамы?
— Потому что я просил за тебя. А сам не заслужил этого.
— Но... Это же ужасно больно. Почему ты делал это?
— Ну сколько можно, Эмми? Что ты хочешь знать? Что я ненавидел себя настолько, что только причиняя себе боль мог жить дальше? Что желал испытать то же, что и ты? Что хотел искупить в сотни, в тысячи раз каждую твою слезинку? Это всё так. Но легче мне не стало.
