Поступила в Ленинграде в Лесгафта. У меня всегда было хорошо с гимнастикой, ты знаешь. Но отец разболелся, пришлось вернуться. Преподаю в школе. Смешно, да? Самарина — «училка».

— С тройкой за поведение!

Это когда мы убежали за Катицу, на необитаемый остров, нам закатили в табель по тройке.

— Мне и сейчас достается за поведение.

— Я подумал об этом, когда увидел тебя на мотоцикле. Слишком экстравагантно для Колодина.

— Привыкла. В институте пристрастилась к мотоциклу. Когда вернулась, купила «Яву».

— Ну, у вас даже чемпион по мотокроссу живет. Она становится серьезной — глаза холодные, неулыбчивые.

Впервые вижу, что у нее серые глаза. Раньше я знал только, что они красивые. Но смотреть в них было почему — то страшно.

— Вопрос с подвохом?

— Что ты, Ленка. Просто я видел у магазина…

— Ну да, ты должен быть наблюдательным. Она крутит пальцами ножку бокала. Ногти у нее покрыты бесцветным лаком. Слишком длинные и аккуратные ногти для мотоциклистки. Вероятно, кто — то помогает ей возиться с машиной. Жарков? Это как болезнь — следить за мелочами, даже близкий человек становится объектом наблюдения.

Ленка стала взрослой. Наверно, было кое — что в ее жизни за эти годы. И был кое — кто. Неприятно думать об этом. Не мальчишечья ревность, нет. Элементарный мужской эгоизм.

— Стала бы ты носить кольцо!

— Стала. Это хорошо — кольцо. Только надо носить, когда оно радостно, правда?

Да, она стала взрослой.

Она постепенно оттаивает после моей неловкой фразы о чемпионе. Надо быть осмотрительнее. Вернувшееся детство — только иллюзия.

Ох, Ленка, я рад тебе, но мысли мои все время убегают к опустевшему дому на улице Ветчинкина.

— Паш, да ты не слушаешь меня!

— Не обижайся, пожалуйста.

— Я не обижаюсь. Ты и раньше был такой — вдруг уходил куда — то далеко — далеко. Но я знала, как тебя вернуть. А теперь не знаю… Ты так и не подался в физики!

— Только лейтенант милиции. Воюю с нарушителями…

— Паша, говорят у Шабашникова нашли деньги!

Это так странно. Он лес любит, зверей.

— Не будем говорить о делах, ладно?

— Не будем. Но он хороший, Шабашников. …Мы выходим под дождь, когда часы бьют полночь, а оркестр, фальшивя от усталости, играет «До свиданья, москвичи».

Женщина в черном платье поет:

«Все равно от меня никуда не уйдете». Мы не москвичи, мы уходим. На пустой площади мокрый булыжник отражает алый неоновый свет рекламы. «Для Аэрофлота нет расстояний…» Хорошо Аэрофлоту. Но кем и когда будет изобретено средство, позволяющее преодолевать те расстояния, что пролегают между людьми? Ленка — и та все еще далека от меня, а Шабашников — как житель иной планеты. Ленка, озоруя, шлепает по лужам.

— Ну, что ты такой насупленный, Паш? Не надо.