Как бы мне не хотелось простоять с самыми близкими людьми подольше, время на часах неумолимо сигнализирует о том, что нам пора прощаться с провожающей делегацией.
— Мама Ирина, — поворачиваюсь к шмыгающей носом маме. — я позвоню, как прилечу.
Затаив дыхание, чтобы не пасть жертвой токсикоза, ныряю в ее парфюмированные объятия и обещаю:
— Будем созваниваться. Таноса береги, мам. Хороший дяденька — видно, что любит тебя.
Мама тихонько всхлипывает и проделывает свой обычный ритуал: незаметно окропляет мою спину святой водой. Стремительно отлепляется от меня и тоже самое проделывает с вытянувшим от удивления лицом Гаса.
— Это чего было? — тихо ворчит тот, смахивая с лица капли.
— Считай это маминым благословением, Малфой.
Напоследок обняв Верушку и Юджина, под нестройный звук чемоданных колесиков мы с Гасом направляемся в сторону стоек для сдачи багажа.
— Жданова! — слышится знакомое рявканье из-за спины. — От моего ора уже все младенцы обоссались, а ты никак не повернешься.
От неожиданности ноги врастают в пол и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы повернуться.
— Ты чего тут делаешь, пап? — сиплю, безуспешно пытаясь проглотить комок в горле.
— А на что это похоже? Что я дерьмовый кофе за пятихатку в Шереметьево решил выпить?
— А кто тебя знает! Может, фрицы твои встречу перенесли.
— Фрицы сейчас наверное в ресторане сокрушаются, что бефстроганов нахаляву пожрать не удалось. — ворчит. — Ладно, подождут. Черт знает, когда дочь свою обниму.
Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, отец осторожно прижимает меня к себе и, едва касаясь, проводит рукой по волосам.
Успеваю заметить маму, прижимающую носовой платок в глазам, перед тем как она расплывается в неровное цветное пятно.
— Хватит хныкать, Жданова. — глухо раздается над головой. — Не на год расстаемся. Там жираф твой бойцовый клинику мне желудочную подыскал. Приеду может через месяцок.
Мой Малфой. Распределяющая шляпа, официально, ты лузер. К черту Гриффиндор, я перевожусь в Слизерин.
И почему даже когда я плачу, так хочется кабачки?
— Малфой! — рявкает матрешка из спальни нашей романтической виллы для новобрачных. — Куда запропастились мои серьги?
— Какие серьги, милая? — участливо интересуюсь, словно и правда могу знать.
Темперамент беременной Сла-вы — нечто среднее между восторженным мамонтенком, нюхающим цветы, и прожорливой годзиллой, готовой раздавить неугодных людишек при малейшем поводе. Я уже нашел свои способы с этим справляться. Например, со всем соглашаться и в конечном итоге делать по-своему, потому что в девяносто девяти процентах случаев матрешка забывает, чего она, собственно, хотела.
— Серьги, которые ты мне подарил, — слышится ее расстроенный из дверного проема.
