— Ну что, Радужка, не дождалась меня? — сую ей букет роз и эклеры, — а зря. Только время потеряли… Погнали кататься.
— Кататься… — эхом повторяет она, сужая глаза. — Ты… Ты…
— Я, — соглашаюсь, — пост запилить с тобой в главной роли? Завтра будешь звездой универа.
— Звездой… — опять повторяет она, а я начинаю немного сомневаться в правильности выбранной стратегии. Она не хочет, что ли, чтоб про нас узнали?
Додумать эту свежую мысль я не успеваю, потому что Радужка чуть отступает назад, роняет эклеры на асфальт и, пока я удивленно наблюдаю за их полетом, размахивается и с оттягом хлещет меня цветами по роже!
Метровыми! Розами! Колючими! Прямо по губам!
Я настолько охереваю, что первые мгновения даже не понимаю произошедшего. Такое просто не укладывается в моей голове!
Она. Меня. Ударила, что ли? Реально? Опять???
Последняя мысль, словно откровение.
Я опять пришел к ней с самыми хорошими намерениями, а она опять меня отпиздила! В этот раз не ногами, для разнообразия, а цветами!
Да что это за блядство творится?
Трогаю губу, кривлюсь, ощущая боль, смотрю на кровь на пальцах…
Потом на злобную Радужку, правда, еще отступившую на шаг, сохраняя небольшие зачатки инстинкта выживания.
Но не поможет.
Не поможет, блядь!
Я ее убью!
Я ее выебу и убью!
От накатившей ярости вообще ничего не соображаю, Радужка по моим глазам понимает, что с ней сейчас будут делать, а потому пытается свалить. Но я ловлю ее за руку, резко дергаю на себя и, без гребанных прелюдий и всего прочего, грубо впиваюсь в раскрытые губы, щедро делясь своей кровью и яростью.
Она пытается брыкаться, дергает ногами, но на ней сейчас домашние тапки, они сваливаются, и голые ступни жалко пинают, пытаясь причинить вред.
Бесполезно!
Я лишь рычу от злобы, бешенства, несправедливости и обиды, сжимаю крепче, уже никак себя не контролируя, и жадно изучаю горячий рот, врываясь языком, жестко вылизывая, заставляя задыхаться и жалко трепетать от напора.
Мне все дико нравится, все приносит невероятное, особенно на контрасте со случившимся, удовольствие, я не могу остановиться, пытаюсь длить этот невозможный кайф."
"Она вкусная, очень вкусная, с этой ее слабостью, неумением и нежеланием со мной целоваться, и какой-то внутренней правильной податливостью, которая нереально заводит. Ощущается, что, если усилить напор, то она позволит все.
И я усиливаю.
Глажу, трогаю, тискаю, вообще без тормозов, без памяти и соображения.
Она уже давно не сопротивляется, только попискивает мне в рот еле слышно, жалобно так, словно молит то ли отпустить, то ли быть понежнее. И я подчиняюсь. Сбавляю напор, уже не наказывая, а показывая, как это может быть, если по любви. Если по согласию. И убеждая без слов, что ей понравится. Обязательно. И нечего брыкаться.
