20
0Казалось, жизнь этой улицы застыла в глубоком прошлом Старой эпохи, когда еще не было ни мобилей, ни бирольного освещения, ни прочих благ цивилизации.
— Спасибо, — поблагодарила я паренька, заплатив ему обещанные полрена.
— А поцелуй? — усмехнулся наглец. Его хитрые серые глаза лукаво блеснули.
— Перебьешься.
— Жаль, — притворно вздохнул парень. — А я уж было понадеялся, что встретил любовь всей своей жизни.
Он взмахнул кнутом, поторапливая крастов:
— Но! Трогайте, ресовы дети!
Я хмыкнула, наблюдая, как исчезает за поворотом легкая пролетка, а потом вздохнула, поправила сумку и толкнула скрипучую дверь гостиницы.
— Ба! Неужели мои глаза меня не обманывают, и это снова ты?
Громкий голос Папаши Дюка перекрыл гул обеденной залы, заставляя всех замолчать.
— Спешу порадоваться за твое зрение, оно все такое же острое.
Я улыбнулась старому знакомцу и подошла к стойке.
— Моя комната свободна?
— А как же? Вот как чувствовал, что ты появишься, выкинул вчера оттуда одного молодчика, — хохотнул Папаша Дюк, и его необъятный живот колыхнулся над стойкой. — Как жизнь, Кейт? Снова ищешь работу?
— Ты же знаешь, это мое любимое занятие.
Я усмехнулась и окинула хозяина гостиницы внимательным взглядом. За то время, что мы не виделись, Папаша Дюк ничуть не изменился. Он по-прежнему был огромным и толстым, как бочка, а его пудовые кулаки все так же легко могли свернуть шею любому расходившемуся постояльцу.
— Голодная?
— От твоей похлебки не откажусь.
Я расстегнула пальто и огляделась вокруг.
— Иди, присядь вон за тот столик. Тильда сейчас все принесет.
— Мне бы руки помыть.
А еще лучше, принять ванну. После слов теры Барни так и хотелось вымыться.
Удивительно, как слепы бывают женщины, выдавая свои фантазии за реальность и принимая простую жалость и желание облегчить боль за притворство и ложь.
— Иди в мою конуру. Я пока отправлю Бетси прибраться в твоей комнате. Знаю, как ты на чистоте помешана.
— Спасибо. Ты настоящий друг, — с признательностью посмотрела на хозяина гостиницы.
— Иди уже, — проворчал тот.
Я улыбнулась и скользнула за его спину, к незаметной двери.
Берлога Папаши Дюка была темной и запущенной. На стульях висели мятые штаны и сюртуки, на столе валялись кипы бумаг, окно было мутным и засиженным мухами, а на полу лежал пыльный, давно не чищеный ковер.
Протиснувшись между креслом и комодом, я скользнула за ширму и включила воду. Небольшой нагреватель утробно загудел.
