Когда он все понял, и выстроилась стройная версия…
Характер убийства Аллы Михайловны – раздетый труп без явных следов насилия, но отчего-то с точкой (возможно, от укола) на руке… Местонахождение тела – под трассой, въезд на которую охраняется милицией и разрешен лишь по пропускам… Следы негласного обыска на квартире у Аллы Михайловны… Возможный обыск у нее на даче…
Звонки, поступившие ей в прошлое воскресенье – причем из телефона-автомата близ Белорусского вокзала… Ее желание вдруг встретиться в понедельник с не известной никому подругой… Маршрут ее передвижений по столице на следующий день, дотошно отслеженный мобильным оператором… Ее визит к себе домой… Наконец, ее прошлая профессия – ретушер… И места работы – «Известия» и перестроечные «Московские новости» в конце восьмидесятых…
Чтобы проверить свою версию, Ходасевич вчера ночью задал по телефону Елене Бартеневой три вопроса о прошлом ее покойной матери. Вопрос первый:
– Скажите, вы не помните: ваша мама по службе с журналисткой Вержбицкой не пересекалась?
– Пересекалась. Они работали вместе. Она мне о ней рассказывала… А вы, что, думаете, что их убийства как-то связа…
– Рано-рано! Ничего я не думаю! – оборвал тогда собеседницу Валерий Петрович. – И не надо фамилию журналистки больше по телефону произносить!.. А скажите, после того как мама ушла на пенсию, они поддерживали с нею какие-то отношения?
– Н-ну, да… Но совсем не близкие… Иногда созванивались… Может, пару раз в год…
– У вашей мамы был ее мобильный телефон? И наоборот?
– В точности не знаю, но, думаю, да. Мама очень бережно относилась ко всем своим рабочим контактам и никого из записной книжки не выбрасывала.
– В последнее время мама что-то о репортерше вам рассказывала?
– Да нет… Ничего… Но мать всегда гордилась, что знала Вер… эту журналистку… и даже немного дружила с ней…
И вот тогда все окончательно встало на свои места…
…В позапрошлую субботу Вержбицкая вернулась с Кавказа. Странно, как ее выпустили оттуда тамошние власти, потому что она привезла в столицу убойный компромат: короткую, но шокирующую запись. На которой изображалось очень хорошо узнаваемое лицо.
Наверно, ее просто побоялись трогать там, на Кавказе, – чтоб меньше было шума. Решили отложить расправу до Москвы.
Вержбицкая горела желанием обнародовать пленку. Она настоящий пассионарий, боролась за справедливость, невзирая ни на что – тем паче на такую мелочь, как опасность для собственной жизни.
Она никому не говорила о том, что изображено на цифровой записи.
И журналистка предупредила главного редактора – а она работала в еженедельнике, – что в следующий номер она даст убойный компромат.
Но она хотела подстраховаться. Она чувствовала неладное.
