Вместо девяти сотрудников в их компании сейчас служило около двухсот человек. Николай Грыжин стал мозгом и мотором фирмы. Аксенов не раз предлагал заместителю стать генеральным.
– Эта ваше детище. Меня положение заместителя вполне устраивает. Соберетесь на пенсию, поговорим, – отказывался Грыжин. Молодой человек не дипломатничал. Должность его вовсе не волновала. Аксенов давно сделал зама своим компаньоном, и Николай работал на пределе, чего и искал по жизни.
Никаких пессимистических настроений генерал за сыном раньше не замечал. Престарелого родителя даже немного раздражало рациональное начало в своем взрослом ребенке.
В начале девятого Грыжин позвонил Ивану Вячеславовичу:
– Тезка, что-то мы давненько не виделись, – начал он разговор издалека.
– Грыжин, старый черт, ты еще жив?! – обрадовался Аксенов.
– Твоими молитвами, – пробасил генерал. – Хоть бы в гости пригласил? Все же мы почти родня.
– Приезжай завтракать. Мама вчера такой студень сработала, пальчики оближешь, – откликнулся Аксенов.
– Ты на работу не собираешься? – удивился генерал.
– А ты? – тем же тоном поинтересовался старый друг.
– Я – да. Твои зятьки разъехались, один отдуваюсь.
– Позавтракаем, и заступай на пост. Мы с тобой можем иногда и задержаться. – Судя по интонации, Аксенов ухмыльнулся. – Через двадцать минут спускайся, я за тобой машину вышлю.
– Петровича? – предположил Грыжин.
– Петрович твоего сынка возит. У меня теперь шесть водителей.
Толик появился возле подъезда ровно через двадцать минут. Как ему удалось добраться за это время по утренней Москве, Грыжин поначалу не понял. И, лишь проехавшись в «Фольксвагене», сообразил, что Толик – циркач за рулем.
– Ты случайно не псих? – спросил генерал, с трудом удерживаясь на виражах.
– Николай Иванович всех водителей с Дмитровского полигона набрал. Мы в прошлом испытатели, поэтому не беспокойтесь. Только держитесь крепче, – успокоил Толя.
Грыжин вцепился двумя руками в переднее кресло и не успел прийти в себя, как они оказались на Фрунзенской набережной.
– Прости, матушка, даже цветочков купить не сообразил. Лихач Толик последние мозги из башки вытряс. Я от страху еле досидел, – пожаловался Грыжин, целуя старой вдове руку. Он отметил, что Марфа Ильинична подалась, как-то уменьшилась, съежилась.
