Вика всегда была острой на язык и у нее богатый опыт в отшивании толп поклонников. Что ей какая–то спокойная и незлобивая писательница? Перекусит и выплюнет. — Я хочу услышать ответ на вопрос.

— Ладно! — вдруг охотно соглашается она. — Вот тебе ответ, слепая дуреха: это не я лезу в твою жизнь. Это Антон лезет в мою. И, поверь, очень активно. Не только ногами.

Она вроде не сказала ничего такого.

Просто выплюнула мне в лицо, что мой муж каким–то образом мешает ей жить.

Это такая неприкрытая злость и негодование, что в этом вся Вика, такая, какой я знаю ее еще со школы. Она прекрасно манипулировала мужчинами, умела заставить их делать так, как ей нужно, прикрываясь образом капризной девочки. Но когда вдруг что–то шло не по плану, и «жертва» начинала сопротивляться — Вика впадала в бешенство.

И тогда она становилась открытой и читаемой, как книга.

Потом сама же признавала, что погорячилась, дала волю эмоциям, обещала впредь держать себя в руках, но так было ровно до следующего мужчины, который отказывался плясать под ее дудку. Или просто оставался равнодушен к ее женским чарам. Таких на моей памяти были единицы, но они были. И до самого последнего дня нашей с Викой дружбы, она помнила всех их по именам, злилась и плевала ядом, при случае злорадствуя, что видела «того козла с его страшилой».

Такую искреннюю злость, как сейчас, в ней вызывали только те мужчины, которые были ей не по зубам.

Даже странно, что я раньше не замечала такие очевидные вещи. Теперь можно выдохнуть.

Сесть удобнее и не бояться, что десятком слов Вика, наконец, доломает то, что не сломала год назад.

— Что? — не понимает причину моей улыбки Вика. Я молчу.

Даю ей время включить зажигание.

Нет сил играть в маскарад и делать вид, что я пришла сожрать все то, что она собирается мне скормить под видом правды. Остается надеяться, что в голове моей бывшей лучшей подруги все–таки осталась пара извилин, которые работают без перебоев. И по крайней мере сейчас, когда я всем видом даю понять, что не поверю ни единому ее слову кроме правды, Вике остается только одно — рассказать ее.

— И куда делась перепуганная дуреха? — пытается загнать меня в угол Вика. Пожимаю плечами.

Отвечать на эти слабые попытки ужалить меня беззубым ртом — себя не уважать.

— Вика, я просто хочу, чтобы вы с Вадиком оставили нас с Антоном в покое. — Я говорю это без злости и угроз, потому что говорю искренне. Только за этим и пришла, а не чтобы выводить мужа на чистую воду. — Если у вас какой–то глупый детсадовский план испортить нам жизнь, то мне очень грустно, что двум взрослым людям больше нечем заняться, кроме как плести бестолковые заговоры.

Вика громко фыркает.