И он рассказывал о разных приключениях, о которых будто бы слышал и в которых Кишная также играл роль. По прошествии целого часа такого разговора Барбассон подумал, что пора кончить; туг наполнил уже половину корзины, предназначенной для рыбы. Они разговаривали в это время о Барнете, и провансалец, бросив взгляд в сторону тени от дерева, чтобы убедиться, не испортились ли его приготовления, решил воспользоваться этим разговором.
— Ты все необыкновенное рассказываешь мне о Барнете, — сказал туг.
— О, это ничего еще, — отвечал Барбассон, — он был очень добр, и отправлял на тот свет самых жестоких врагов таким образом, что они даже не подозревали этого… а сами наверное замучили бы его.
— Ты удивляешь меня.
— Все так было, как я говорю… Хочешь, в доказательство расскажу тебе одну историю?
— Хорошо… Это очень интересует меня, а ты так хорошо рассказываешь.
— Это еще больше тебе понравится.
— Представь себе, — начал Барбассон, привязывая удочку, чтобы ничто не мешало его движениям, — один из самых ожесточенных врагов его попал ему в руки; негодяй считал себя погибшим и дрожал всем телом; убить человека в таком состоянии было не в характере Барнета; сердце у него было нежное. «Попади я к тебе в руки, — сказал он пленнику, — ты резал бы меня на мелкие кусочки и заставил бы страдать два, три дня, а я тебя прощаю».
— Какое величие души!
— Подожди конца! Тот не верил ушам. «Помиримся и будем друзьями, — продолжал Барнет, — и чтоб скрепить этот разговор, пойдем позавтракаем вместе». За завтраком царствовала самая сердечная радость; негодяй, считавший себя спасенным, обнимал колени своего великодушного врага. Барнет, одним словом, обращался с ним так хорошо, что тот сказал, будто лучше этого дня у него не было еще в жизни. За десертом и после кофе, — о, Барнет умел угощать, — оба отправились покататься в лодке; во время катанья Барнет, объясняя новому своему другу, каким образом моряки обращаются с парусами и как перевязывают их, взял веревку из кармана и соединил обе руки друга вот так…
Барбассон взял небрежно руки Кишнаи и положил их одна на другую, как бы демонстрируя свои слова.
— Он обвязал их веревкою, — продолжал он свой рассказ, — и сделал узел, «мертвый узел», потому что его нельзя развязать.
И провансалец, под предлогом примера, проделал эту операцию над руками туга, который доверчиво подставил их ему.
— Попробуй сам, легко ли его развязать.
— Твоя правда, — сказал Кишная после тщательных усилий освободить руки. — Трудно придумать более надежный узел. Ты научишь потом меня?
— Разумеется. Слушай конец.
