Выбирай

Оборачиваюсь, встречаясь с убитым взглядом седовласого главврача клиники, которой качает головой и, как старого доброго друга, хлопает меня по плечу.

– Один на миллион, Артем Валерьевич. И это будет зависеть не от клиники и не от врачей. Мы сделали все, что могли, что в принципе может сделать современная медицина, но по всем показателям Максим Гаевский, вероятней всего, не выйдет из комы.

– Но ведь были случаи. Были, когда пациенты приходили в себя и через несколько лет. Рано отключать его от приборов, – запускаю пятерню в волосы и меряю шагами коридор. – Нужно подождать! Давайте будем ждать!

– Я сожалею, но это не тот случай.

Еще неделя. Потом смысла ждать уже не будет совсем, – прозвучал страшный приговор.

Гаю отмерили еще семь дней.

Сто шестьдесят восемь часов, спустя которые сердце, живущее ради друзей и родных, ради любимых, остановится…

– Артем, – слышу голос жены. Родной голос, который болью отдается в груди. – Перестань, – тянется Лия к бокалу, пытаясь выхватить его у меня из рук, но даже упитый в усмерть, я оказываюсь быстрей. А хотя… кажется, алкоголь уже стал в моем организме заменять кровь.

Сколько бы ни вливал в себя этого пойла – голова ясная, и мысли трезвые.

– Не могу, – морщусь, отстраняясь и опрокидывая в себя очередную порцию виски. Обжигающего и прошибающего до самых костей.

Единственное, что мне сейчас нужно – это забыться на хер и очнуться только, когда закончится весь этот ужас. Когда пройдут эти страшные отмеренные семь дней, когда каждое утро ты просыпаешься с надеждой: что ну вот, сегодня. А этого “сегодня”, мать его, не происходит.

И ты снова убит. И ты снова ложишься в кровать, зная, что завтра откроешь глаза, встречая новый день с новой порцией надежды.

А вот Гай нет. Не откроет. Возможно, уже никогда.

– Стельмах… – обеспокоенно шепчет Лия, и я слышу ее словно через вату, через заслоны в голове. А затем ощущаю, как женские руки, мягкие и нежные руки любимой женщины обнимают, притягивают к груди так крепко, как только это возможно. Цепляются за меня, не давая пропасть в этой затягивающей, словно болото, бездне отчаяния. И губы, дрожащие и горячие, целуют в лоб, перебирая ладошкой волосы.

Ей тоже больно. Ей тоже нелегко, но по сравнению со мной… по сравнению со всеми нами она оказалась сильней.

– Я не могу смириться, Лий, – шепчу, откидывая голову на спинку дивана, сжимая челюсти до скрипа. – Это же Гай…

Не понимаю, что происходит, но ни черта не вижу. Глаза как в тумане, а по щекам катятся слезы.

Но в этот момент словно жизнь остановилась.

Ощущение, что это все, конец.

Это пропасть. Отчаяние. Боль. Чернота, и этому нет конца.

Семь дней, которые я не живу, а существую. Собственно, так же, как и все близкие Макса здесь.