Запретная нота

Я взлетаю на крышу и снова падаю на руль.

Боль проносится по моему телу, пронзая череп.

А потом все становится чёрным.

Грузовик, появившийся из ниоткуда.

Как он врезается в машину Грейс.

Как её голова ударяется о руль.

Я слышу хруст металла.

Я чувствую рёв боли, который вырывается из моей груди и разносится по горам.

И он даже немного громче, чем визг машины нападавшего, когда он отъезжает назад и мчится в другом направлении.

Я хочу погнаться за ним, но не могу оставить Грейс позади.

Бегу, а потом и вовсе спринтерским шагом направляюсь к развалинам.

Я ничего не чувствую.

Усталость от того, что я спустился с горы, а потом повернулся и пошёл обратно, чтобы добраться до неё.

Внутри меня колотится сердце.

С каждым шагом боль усиливается.

Где-то, что-то — маленький ребёнок, которым я был до того, как встретил её, мальчик, которым я был до того, как влюбился в неё, человек, которым я был до того, как судьба подарила мне нечто столь ценное, как человек, которым я мог бы дорожить…

Оно улетучилось, как кровь, испачкавшая кожаный руль.

Нет ничего, ничего хуже, чем смотреть, как причиняют боль тому, кого ты любишь, и не иметь возможности остановить это.

Когда я прижимаю к себе её лицо и смотрю на обмякшее тело, все становится предельно ясно.

Без неё я ничто. Проклятье. Она — моё все.

— Грейс! — Я дрожу так сильно, что едва могу пошевелиться. — Грейс!

Здесь так много крови.

Я хочу, чтобы она открыла глаза. Эти красивые, умные, добрые карие глаза.

Хочу, чтобы она набросилась на меня.

Назвала бы меня высокомерным и несносным, используя те словарные слова, которые она заработала за годы чтения и обучения.

— Грейс! — Мои руки, испачканные кровью, впиваются в её волосы.

Она замирает в моих объятиях. — Грейс, пожалуйста.

Мой первый звонок — братьям.

Второй — в скорую помощь.

Дальше все как в тумане.

Я не помню, как медики уложили Грейс на раскладушку и покатили её к машине скорой помощи.

Я не помню, как забрался туда.

Я не помню, как ехал, как бежал вприпрыжку внутри больницы, как тянулось время в приемном покое.

Я не помню, как появляются Датч, Финн и Сол.

Или когда Кейди суёт мне в руки бутылку с водой, а Датч говорит, чтобы я смыл кровь.

Кажется, я не помню, как дышать.

Только когда слышу, что с ней все в порядке.

Что у неё синяки, но ничего не сломано. Что ей повезло, что она осталась невредимой. Что если бы машина протаранила её чуть левее, она была бы мертва.

Жизнь вливается в меня, в мои вены, в мои мышцы, в моё сердце.

У меня есть причина продолжать идти, продолжать дышать.

Я нахожусь рядом с ней всю ночь, вытираю ей руки, слежу, чтобы ей было тепло, присматриваю за ней, когда мои братья — один за другим — покидают больничную палату.

И когда она наконец открывает глаза, которые я так хорошо знаю, я беру её за руку.