В обычных обстоятельствах Дженни обязательно возликовала бы от подобного ответа, но, глядя в лицо отца, заметила, что оно стало таким мрачным и напряженным, каким она никогда его прежде не видела. Даже голос звучал глухо, когда он проговорил:

– Хорошо, что ты свернула с опасной дорожки и стала такой, какая ты есть, Дженнифер.

Он помолчал, точно не имел ни сил, ни желания продолжать, и Дженни мягко подтолкнула его:

– Почему, батюшка?

– Потому, – проговорил он, сделав долгий глубокий вдох, – что будущее клана зависит от твоего ответа на мой следующий вопрос.

"

"Слова его отдались в ее душе трубным гласом, будто их прокричали горны; голова Дженни пошла кругом от волнения и радости. От счастья она с трудом верила своим ушам. Все было так, словно она сидела высоко на холме, возвышающемся над аббатством, погрузившись в свои излюбленные грезы, в которых отец неизменно подходил к ней и говорил: «Дженнифер, будущее клана зависит от тебя. Не от твоих сводных братьев. От тебя». Перед ней открывалась возможность, о которой она мечтала, – возможность продемонстрировать членам клана свою храбрость и снова завоевать их любовь.

В тех дневных грезах ее всегда призывали к свершению невероятно отважного подвига, некоего смелого и опасного деяния, скажем, перелезть через стену замка Черного Волка и захватить его в одиночку. И какой бы невероятной ни оказывалась эта задача, она никогда не сомневалась и не колебалась, принимая вызов.

Дженни испытующе глядела на отца.

– Чего вы от меня хотите? – с готовностью спросила она. – Скажите, и я сделаю! Сделаю все…

– Ты согласна выйти замуж за Эдрика Макферсона?

– Что-о-о? – выдохнула перепуганная героиня дневных грез.

Эдрик Макферсон был старше отца – иссохший, устрашающего вида человечек, который с тех пор, как она превратилась из девочки в девушку, поглядывал на нее так, что у Дженни мурашки бежали по коже.

– Согласна или нет?

Тонкие золотисто-каштановые брови Дженни сошлись на переносице.

– Зачем? – спросила никогда не сомневающаяся и не колеблющаяся героиня.

Лицо отца омрачило странное, затравленное выражение.

– Мы потерпели поражение в Корнуолле, малышка, потеряли половину своих людей.

Александр убит в бою. Он умер как настоящий Меррик, – с угрюмой гордостью добавил он, – сражался до конца.

– Я рада, что вы уцелели, папа, – проговорила она, не в силах почувствовать ничего больше, кроме мимолетного укола печали о сводном брате, который превратил ее жизнь в ад. Теперь, как часто бывало в прошлом, ей хотелось найти нечто, что можно было бы совершить, заставив отца гордиться ею. – Я знаю, вы любили его как собственного сына.