Развернул он его столь же рассеянно. Но уже первого взгляда на записку было достаточно, чтобы полностью сосредоточить на ней внимание. Написана она была рукой Джеймса!
— Не мог бы ты наконец взглянуть на меня, Энтони?
Заметив, как сердито сощурились глаза мужа, Рослин продолжила уже не так громко:
— Я не знаю, как это сказать… В общем, я была не права.
— Не права?
— Да. Я не должна была настаивать на каких-либо ограничениях в наших супружеских отношениях. Я… я бы хотела все начать сначала, как будто моих условий не было.
Она подняла голову, посмотрев в глаза Энтони.
В них горел гнев. Рослин ожидала все что угодно, но только не этого.
— А не с этим ли связано неожиданное изменение в твоем сердечном расположении? — спросил он, показывая записку, которую с какой-то брезгливостью держал двумя пальцами.
— Что это такое? — насторожилась Рослин.
— Не стоит затевать новую игру, дорогая. Что это такое, тебе прекрасно известно, — последовал резкий ответ.
— Нет, я не знаю! — громко возразила Рослин, забывая, что затеяла весь этот разговор, чтобы помириться с мужем. — Где ты взял эту бумагу?
— На твоем трюмо.
— Это невозможно. Я переодевалась здесь, когда вернулась после нашей поездки в порт, и этого, не знаю, что там у тебя, — она указала пальцем на записку, — на столике не было.
— Существует один способ выяснить истину. Правильно?
Энтони был зол на брата за то, что тот решил все-таки вмешаться в его семейные дела, но еще больше сердился на Рослин. Как она могла устроить весь этот ад, а потом из-за какой-то обыкновенной записки вдруг признаться, что была не права? Он не нуждается в ее прощении, черт побери! Ему нужно, чтобы она желала его, несмотря ни на что.
Он высунулся в коридор и громко позвал Джереми. Джеймс мог передать Рослин записку только в порту, в чем Энтони сомневался, так как все время находился там рядом с ней. Значит, скорее всего брат передал свое послание через Джереми. Как бы то ни было, позволять жене себя обманывать он не собирался.
Из двери комнаты Джереми показалась голова племянника.
— Отец поручал тебе передать что-то моей жене? — не теряя времени, перешел к делу Энтони.
Из уст парня вырвалось нечто похожее на стон.
— Провались все пропадом, Тонни. Я думал, ты ушел. Я только что положил… Ты не должен был видеть этой бумаги, — закончил он заикаясь.
— Ладно, все нормально, юнга. Ничего плохого ты не сделал.
Теперь Энтони сердился на себя за свою дурацкую подозрительность. Рослин не видела письма. Это очевидно.
