Все-таки, натуры у братьев были звериные, они скрадывали ее, как добычу, отрезая пути отхода.

- Конфетка… Давай поговорим. Мы ничего тебе не сделаем, ты же знаешь… Ну побегала, и хватит…

- Нет, - неожиданно даже для себя резко и громко выкрикнула Мишель, - нет! Я не хочу говорить. И не хочу больше ни с кем быть! Ни с кем!

Внезапно губы ее задрожали, девушка какое-то время пыталась сдержать слезы, но не смогла. Крупные капли потоком полились по щекам, по мгновенно размокшим губам, стекая за воротник куртки. Мишель боролась с собой молча, не позволяя вырываться рыданиям.

Она лишь на секунду закрыла глаза, и тут же почувствовала на себе тяжелые , жесткие, такие родные объятия  Мерла. Вдохнула совершенно одуряющий запах его тела. От этого, такого знакомого, такого позабыто-незабываемого ощущения спокойствия, теплоты, надежной гавани в его руках ей стало даже не по себе. Мишель ведь думала, что все в прошлом, что больше никогда, никогда… Но теперь, когда он обнимал ее, прижимал к себе, чуть царапая креплением протеза, успокаивающе бухтел что-то на ушко,  Мишель поняла , что отказаться от этого она больше не сможет. Как не сможет отказаться от ощущения невероятной цельности мира, охватившей ее, когда девушка почувствовала еще одни руки на своей талии и горячее , такое сладкое и родное дыхание Дерила на шее. Она просто тонула в забытых ощущениях, словно в бурном водовороте, внезапно подхватившем ее и понесшем в своих оберегающих объятиях далеко-далеко…

Девушка уже не отдавала себе отчет, что происходит, что делают с ней братья. Забыты были все мысли о том, что она им не нужна такая, что она никому не нужна.

Забыты были горькие и , казалось, неистребимые ощущения от нежеланных прикосновений к своему телу. Потому что теперь она хотела, чтоб к ней прикасались, чтоб ее нежно и бережно трогали, целовали, ласкали.

И братья, между которыми она стояла, как будто в охранном, оберегающем  кольце, сгорая от таких старых-новых ощущений, не торопились. Они, словно хищники, прижимались все теснее, трогали все настойчивее, целовали, сначала лишь едва касаясь, затем все сильнее и яростнее, чуть прикусывая нежную шею, тонкие плечи, сладкие местечки за ушками, словно оставляя свои метки, закрепляя за собой опять свои права на нее, права собственности.

Теперь она их. Опять и навсегда. Больше никуда не денется. Больше они ее не отпустят."

"Мерл , оторвавшись от ее шейки, резко потянул вниз за рукав куртку девушки, обнажая руки и плечи, дернул за майку, разрывая, добираясь до груди. Он уже понял, что Мишель не будет сопротивляться, что она хочет этого не меньше их, поэтому перестал осторожничать.