И я понимаю, что соврать под этими рентгеновскими лучами не смогу. Да и смысла нет.
— Мне… было… приятно… — выдавливаю с трех попыток, ощущая, как голос садится от волнения и стыда. Краснею еще больше, отворачиваясь.
И пропускаю момент, когда дислокация меняется, и парни, словно акулы, снова берут меня в осаду с двух сторон.
— Малыш, малыш… — шепчет Лис, на мягких лапах скользнувший ко мне по периметру стола и усевшийся с другой стороны, отрезая таким образом путь отступления, — ты не представляешь, как может быть… Тебе с первого раза хорошо было… а потом… Потом будет круче! Веришь? Веришь?
Он говорит это все, прижимаясь все ближе и тяжело дыша, едва сдерживаясь, чтоб не начать целовать на глазах у всех.
С другой стороны однозначной нерушимой скалой прижимается Камень. Он ничего не говорит. Просто смотрит так, что этот гипноз посильнее, чем от горячего развратного шепота Лиса.
— Вы не понимаете меня… — пытаюсь объяснить я, в панике поглядывая на зал, полный народа. Вроде, никто не смотрит, но…
— Да понимаем мы, да, Камешек? — продолжает искушающе шептать Лис, ероша горячим дыханием волосы у виска. От него пахнет так знакомо-будоражаще, терпким парфюмом и табаком. А Камень — хвойный лес и морозная свежесть… Боже… У меня слюна набегает… — Понимаем все, ох, черт, малыш… Охуенно пахнешь… Сожрал бы…
— Не отвлекайся, — роняет тяжело Камень, и эти его сдавленные слова дают понять, что он на грани. И давно уже.
Я смотрю на здоровенные ладони, сжимающиеся в кулаки… Ох…
— Я просто к тому, что ты — хорошая девочка, это все понятно. И тебя не так воспитывали, ага… — тут же снова включется Лис, — но мы ничего плохого не делаем ведь… Вообще ничего! Если всем нам нравится, то кому от этого плохо? Тебе плохо было?
— Не-е-ет… — боже, да что с голосом у меня? Опять пропала ты, Вася… Знала же, что нельзя их… Так близко… Они — бесовские гипнотизеры…"
"— И мне хорошо было, пиздец, как хорошо. И Камешку тоже… Он не говорит, но он сто процентов так думает…
Я с трудом поднимаю взгляд от столешницы и смотрю на Камня, словно в поисках надежды. Вдруг скажет, что ему не надо это? Спасет меня от безумия?
Но Камень только обжигает запредельным голодом зрачков, настолько сумасшедшим, что я, вздрогнув, торопливо опускаю ресницы. Он не поможет мне.
Никто мне не поможет.
Глупая Вася, возомнившая себя бронепоездом…
Да я — вагонетка в метро, которую просто сметут и не заметят…
— Ну вот, малыш, ну вот… — а шепот все льется, все ввинчивается в сознание, гася последние рассудочные судороги, — а если всем хорошо, нахрена все портить? А? Не скрою, до сих пор тебя не хочу ему отдавать. И он — тоже не хочет. Но, блять… Так, как с тобой, у меня ни с кем, никогда… Это — в миллион раз сильнее всего, что было.
