В ту ночь она осталась на Соколе – на улице лил сильный дождь, рвал окна ветер, мама уговорила ее не ехать домой.

В детстве Таня любила ночевать у бабушки – в маленькой квартирке было тесновато, но уютно и очень родно.

Спали они с бабушкой на одной кровати – Таня у стенки, бабушка с краю. На стене висел коврик с оленями – оленья семья торопилась на водопой. Таня обожала разглядывать дружную семейку и придумывала имена оленьей родне. А больше всех любила самого маленького олешку – Кешу, так она его назвала. Пока бабушка мыла посуду, она шепотом с ним разговаривала, рассказывала ему сказки и гладила по узкой спинке.

Позже, став подростком, Таня ночевать не оставалась: не хотела смущать бабушку – куда теперь им вместе в кровать? Взрослая девица, дылда такая.

Теперь, смущаясь, Таня вжалась в стену, чтобы высвободить бабушке место. Отвернулась и посмотрела на коврик. Там, в оленьем лесу, на берегу шустрой речки, все было так же – стройным рядком, во главе с оленем-отцом, семья шла на водопой. Только самый маленький и резвый олешек обогнал отца и мать, торопясь прийти первым."

"«Везет тебе, – подумала Таня. – Ты все такой же маленький и беззаботный! А я – я уже выросла! И забот у меня… Ты даже не представляешь, каких и сколько! Так что прощай». Таня вздохнула, закрыла глаза и заплакала.

Проснулась она среди ночи и испугалась – бабушки рядом не было. Она вскочила с постели и увидела, что бабушка спит в кресле – маленькая, худенькая, словно ребенок, склонив голову набок и чуть приоткрыв рот.

Таня вскочила, подбежала к ней и затрясла ее за плечо.

Та испуганно открыла глаза.

– Что ты, девочка? Что-то случилось?

А Таня, осев на пол, горько расплакалась.

– Как же я вас… всех! Что я наделала, бабушка?

Бабушка гладила ее по голове и повторяла:

– Что поделать, Танюш! Значит, такая судьба! Может, все еще сложится… Да ты не реви – столько еще впереди – слез не хватит. На счастье и горести… Пригодятся! А ребеночек – это всегда радость, Таня! Пусть даже так, в таких обстоятельствах.

Жизнь продолжалась. Таня ходила в институт, сдавала сессии, и к лету у нее уже образовался вполне приличный животик. Однокурсники поглядывали на нее с интересом, но вопросов не задавали. Лишь однажды бесцеремонный староста группы, уставившись на Танин живот, громко, по-бабьи охнула:

– Светлова! А ты не беременная, часом? – И тут же добавила, всплеснув руками: – Ну, ты даешь! И все молчком, молчком! Особнячком!

Все моментально оторвались от своих дел и уставились на Таню. Точнее – на ее живот. В аудитории повисла тишина.

Пашу она изредка встречала то в столовой, то в коридорах. Казалось, он ее и вовсе не замечал, а если и замечал, то делал вид, что они не знакомы.