Теплые струи кажутся обжигающими, но постепенно кожа привыкает, и я делаю еще горячее, потому что холод внутри не проходит. Он, наоборот, ширится, захватывая каждую клеточку.
Я тру себя с еще большим остервенением, приговаривая, что мне нельзя болеть. Никак нельзя.
Разбираю волосы. Тут уже не до бальзамов и масок, просто успеть бы смыть грязь.
Мои внутренние часы настойчиво сигналят, что пятнадцать минут уже на исходе, поэтому торопливо смываюсь и выскакиваю из кабины. Хватаю из стопки махровое полотенце и только успеваю им обмотаться, как раздается стук в дверь:
— Две минуты!
— Черт, — хватаю еще одно полотенце и обматываю им волосы. Адреналин шпарит по венам, заставляя содрогаться всем телом.
В полотенце чувствую себя голой, поэтому сдергиваю с крючка синий халат. Он явно рассчитан на взрослого здорового мужчину, поэтому утопаю в нем до самых пят. И только успеваю затянуть пояс, как раздается неумолимое:"
"— Время вышло!
Кто-то с той стороны пытается открыть, но задвижка не пускает. На миг мелькает малодушная мысль, а что, если спрятаться тут и не выходить? Но разве убогая щеколда сможет защитить от демонов?
Я проворачиваю ее, и дверь тут же распахивается.
Верзила смотрит на меня сверху вниз, взглядом пробегает от тюрбана на макушке, до голых пальцев на ногах, и скупо произносит:
— К хозяину.
***
Это последнее, чего мне хочется. Но кого волнуют мои желания? Уже никого.
Тюремщик провожает меня в кабинет на первом этаже, и уходит, тихо закрыв за собой дверь. Я же остаюсь один на один со своим ночным кошмаром.
При моем появлении Кирсанов не оборачивается. Как стоял лицом к окну, заправив руки в карманы, так и продолжает стоять. Я же топчусь возле самого порога, опасаясь сделать лишний шаг. Вообще боюсь шевелиться. Может, если стоять тихо-тихо, он не заметит? Не услышит, как стучат зубы у него за спиной.
Смотреть на него невыносимо. Меня так крутит, что каждый вдох через силу. Я будто ворую кислород, рывками втягивая его в легкие.
Все те же широкие плечи, обтянутые серым свитером, все тот же коротко стриженный затылок, даже одеколон остался прежним. Его запах кажется самым вкусным на свете, потому что ассоциируется с тем временем, когда были вместе.
Жаль, что самого времени уже не вернуть.
Я бесшумно переступаю с ноги на ногу, чувствуя, как холод поднимается по икрам. Но это мелочи, по сравнению с тем потоком злой стужи, что идет от Кирсанова.
Раньше я не знала, что рядом с ним может быть, как на Северном полюсе.
— Я очень внимательно тебя слушаю, — все так же не оборачиваясь, произносит он. Словно ему невыносимо смотреть на меня, словно боится, что если взглянет, то выдержка даст трещину, и тогда зароет меня под одной из сосен.
Я тяжело сглатываю и едва шевелю губами:
— Мне нечего сказать.
— Громче.
