Наваждение Монгола

Сердце с остервенением бьется в груди, пока я раздеваю ее, миллиметр за миллиметром обнажая матовую кожу.

Рассматриваю женственное тело с мягкими линиями и в горле спазм. Я упиваюсь ею, разглядываю с жадностью, одичало, всеми силами пытаясь не спугнуть.

Провожу кончиками пальцев по нежной коже спины, замечаю россыпь мурашек, играю, как на инструменте, выверяя каждое нажатие на струны, и в ответ тихие всхлипы. Впервые. Приятно именно ласкать, трогать, открывать для себя Ярославу.

А в мозгу картинки одна бесстыднее другой и везде она. Только она. Желание.

Тело как при схватке рвется в бой, но разум удерживает. Я хочу ее всю. Целиком.

– Алаайа…

Опять мое откровение. Мое обещание. Признание. Ее дыхание, сорванное, тяжелое, и капельки слез на кончиках ресничек.

Давно убитый во мне художник нарисовал бы ее сейчас. Вот такую открытую. И до безумия обворожительную.

Мое наваждение. Мое желание. Грешное. Порочное. Терпкое.

Смотрю в ее глаза. Пристально. Сжираю ее эмоции. Жадно. Дико.

Она заполняет собой все пустоты, проникает под кожу, в кровь.

Я горю, сгораю дотла, и кажется, что благодаря ей что-то во мне возрождается. Та часть меня, которая стала прахом. Опять припадаю к влажным губам, она как живительная влага, которой так не хватало, и теперь, когда все долги прошлому отданы, я понимаю, что нашел свое будущее.

Одна маленькая ошибка, девушка в подвенечном платье…

– Я боюсь…

Ее шепот в самые губы и доверчивость рук, которые притягивают ближе.

– Я буду нежен, не гарантирую, но постараюсь, хотя бы вначале, – отвечаю и ловлю ее губы. Ноготки скребут кожу на моих плечах.

Глупая, не понимает, что моя. Принадлежит мне. По праву первой ночи. По древнему закону и традициям.

Целую острую ключицу, ощущаю, как хаотично бьется пульс, веду носом по коже, что нежнее шелка. Дразню и ощущаю, как она то сжимает пальчики, то расслабляется, еще не понимая себя.

Я улетаю от ее реакции, от сбитого дыхания, от того, как приоткрывает губы, как дышит часто и как закрывает глаза, как тело прогибается в позвоночнике.

"Сам не понимаю, что уголки моих губ ползут вверх в довольной ухмылке. В горле застревает рык, когда она вдруг пытается прийти в себя, и пальцы на нежной коже сжимаются на рефлексах сильнее, вызывая сдавленный стон.

– После этой ночи ты моя, Ярослава…

Наконец, шепчу в ответ на ее молчаливый протест. И замечаю, как слеза все же срывается с ресничек и ползет по виску, а Ярослава прикусывает дрожащие, распухшие от поцелуев губки.

– Мой сладкий дурман.