Она единственная имеет значение, — демонстративно притягивает меня к себе и, бережно уложив ладонь на живот, целует меня в щеку.
— И всё-таки… — папа оставляет ключи на столике рядом с подушечкой, где были наши обручальные кольца, — это подарок. От чистого сердца. Будьте счастливы.
Он порывисто обнимает меня, и я на секунду погружаюсь в ступор. Отец всегда был скуп на ласки, держался особняком, исполнял роль строгого главы семьи, но сегодня его броня потрескалась. У всех на глазах он гладит меня по голове, как маленькую девочку, и не выпускает из рук.
— Прости нас, Амина, — нашептывает мне. — Герман на многие вещи открыл нам глаза, рассказал о Марате и о том, что он творил. Привел доказательства, которые ввергли нас в шок. Мы ведь были уверены, что ты оступилась, повела себя как неверная жена и связалась не с тем мужчиной, поправ институт брака и наплевав на все, чему мы тебя учили. Сафин нас убедил в этом. Как марионетки, мы слепо верили ему и пытались спасти тебя от позора, а надо было… спасать от законного супруга, — тяжело вздыхает и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, наполненные слезами.
Мужчины схлестываются взглядами, и напряжение в зале зашкаливает… По выражению их лиц я понимаю, что тот загадочный разговор между ними проходил на повышенных тонах. Видимо, Герману не отдавали меня без боя, а он не собирался сдаваться. Два характера столкнулись в смертельной схватке. До сих пор они воспринимают друг друга в штыки, но заключают пакт о ненападении… ради меня.
— Пап, он лучший, — искренне выдыхаю и боковым зрением замечаю, как гордо и победно ухмыляется мой муж.
— Главное, что он несет ответственность за тебя, относится с уважением и любит, — смягчается отец. — Будь счастлива, дочка. Мы на твоей стороне.
— Мне этого очень не хватало, — произношу с легким укором.
— Мы не можем благословить вас по-своему, — говорит мама, взяв меня за руку. Я понимаю, о чём она, в то время как Герман предупреждающе покашливает. Он как треглавый цербер — преданно защищает меня от всех без разбора.
Муж расслабляется и выдыхает с облегчением, а я не могу сдержать улыбки. Я не хотела бы, чтобы родители до конца дней проклинали меня, поэтому наше хрупкое перемирие позволяет мне успокоиться. На то, чтобы восстановить доверие — уйдут годы. Осадок останется до конца дней. Но рана, надеюсь, затянется и перестанет болеть.
Я посвящу себя своей семье — и постараюсь не повторять ошибки родителей."
"— Спасибо, — тихо лепечу.
