Сквозь сон зафиксировал, что в Колчестере подсел молодой мужчина, а в Челмсфорде вышла одна из женщин.
В одиннадцатом часу утра мы въехали в Лондон. Это можно было определить не только по тому, что ехали между домами от трех этажей и выше, но и по вони. Складывалось впечатление, что едешь по огромному общественному сортиру, который никогда не убирают, причем ближе к Темзе вонь становилась ядренее. К тому времени мое тело словно одеревенело. Если бы не багаж, я бы уже давно покинул карету и пошел пешком.
Рядом с почтовой станцией была гостиница «Золотой дилижанс». Два слуги из нее подошли к приехавшим пассажирам, предложили остановиться у них.
— Всего шиллинг за ночь! — громко зазывали они.
Согласился только я. Мой багаж слуги несли, кряхтя и поругиваясь."
"Над входной дверью в гостиницу висел плоский силуэт дилижанса, покрашенного в желтый цвет. Снизу краска облупилась, поэтому казалось, что дилижанс ехал, погрузившись наполовину в грязь. Хозяин гостиницы был дороден и добродушен. Хотя я был в штатском, он сразу определил, что я из тех несчастных, которым приходится выбирать между тюрьмой и военно-морским флотом.
— Корабль мистера мичмана здесь или поедете дальше? — сразу спросил он.
— В Портсмуте, — ответил я. — Завтра поеду туда.
— Дилижанс на Портсмут отправляется в семь утра, — подсказал хозяин гостиницы.
— Разбудите меня в шесть, чтобы успел позавтракать, — попросил я.
— Как прикажите! — весело, будто услышал забавную шутку, произнес он и спросил: — А сейчас не хотите перекусить?
— Сейчас я хочу полежать пару часов, а потом можно будет и перекусить, — сказал я.
— Как прикажите! — все так же весело повторил он и сказал слугам: — Отведите мистера мичмана во вторую комнату.
Комната была квадратной, со стороной метра четыре. Кроме кровати, рассчитанной на троих, не меньше, в ней был маленький столик, два стула и ночная посудина под дырявой табуреткой, исполнявшей роль стульчака.
Слуги поставили мои вещи на пол у кровати, оба протянули ко мне ладони и хором произнесли:
— Шесть пенсов!
Про наглость лондонских слуг ходят легенды, причем те же самые, что рассказывали лет двести назад и будут рассказывать еще через двести. Парижские тоже не святые, но у лондонских нет льстивой любезности, которая помогает мне легко расставаться с деньгами. В любом случае слуги будут презирать тебя: дашь мало — за жлобство, а дашь, сколько просят — за глупость.
Я предпочел быть жлобом — положил в ближнюю ладонь гроут (серебряную монету в четыре пенса):
— Поделите на двоих.
— Положено по шесть пенсов каждому! — возмущенно восклицает дальний.
— Расскажешь это какому-нибудь деревенскому олуху, — посоветовал я. — Двигайте отсюда, а то и гроут заберу.
