— Это не смертельно, не переживай, собаки, они все живучие, — процедил сквозь зубы Романцев. — Жду ответа!

На лбу диверсанта выступили крупные капли пота. Боль подтачивала его силы, отнимала волю к сопротивлению.

— Хорошо… Я скажу. Здесь неподалеку я спрятал рацию.

— Где именно? Ну? — поторопил Тимофей. — Назови точное место!

Было заметно, что диверсант слабел с каждой минутой. Разговор ему давался с большим трудом:

— Нужно идти прямо через лес. Дойдете до поваленной сосны, вот под ней я и спрятал рацию. Вы это место сразу увидите, там лежат срубленные ветки.

— Миронов, сходи и посмотри! Если рация там, неси ее сюда!

— Есть! — отчеканил рядовой и тотчас устремился в указанном направлении.

— Как твое настоящее имя? Звание?

— Кривошеев Савелий Федорович. Рядовой.

— Вас было трое, что ты знаешь о том человеке, что был в плащ-палатке?

В глазах диверсанта плеснула растерянность. Но уже в следующую секунду лицо перекосило от боли, смяв прежнюю оторопь, и теперь перед капитаном сидел опытный диверсант с невероятно развитой интуицией, переиграть такого непросто.

— Это не так, я был один.

— Не будем терять время, нам все рассказал твой приятель Седых, ты с ним учился в разведшколе. Вас троих посадили в один самолет. Он выпрыгнул раньше, а вы вдвоем полетели дальше! Если не хочешь сдохнуть, советую тебе быть пооткровеннее.

— О третьем пассажире я ничего не знаю. Но знаю, что он у командования на особом счету.

— Почему у тебя такие серьезные документы?

— Командование посчитало, что так будет правильно. В последнее время участились провалы. В руководстве решили перестраховаться.

— Тебя забрасывали к нам в тыл раньше?

— Да. Три раза.

Подошел Миронов, за спиной которого находилась портативная рация в ранце.

— Рация работает? — посмотрел капитан на Кривошеева.

Изрядно побледневший, нервно покусывающий губы и уже почти теряющий сознание, тот едва слышно произнес:

— Да.

— Давайте на носилки его — и в машину! — приказал Романцев.

Раненого Кривошеева определили в госпиталь, приставив к нему охрану из двух смершевцев. Выздоравливающие, узнав, кто лежит с ними в палате, лишь только хмурились и брезгливо морщились, но строгих автоматчиков обходили стороной. Только однажды двадцатилетний артиллерист, раненный в грудь, не без труда дотопав до его койки, процедил сквозь зубы прямо в обескровленное лицо:

— Еще не сдох? Не будь здесь охраны, так я бы тебя, гада, собственными руками добил бы! Вот такие, как ты, мою семью сожгли в Белоруссии!

В соседней палате лежали два раненых немца, попавшие в плен с месяц назад, оба молодые, каждому из них не более двадцати лет.