А повернув голову, мне, наконец, удалось рассмотреть причал, стройные ряды домиков вдоль него, а еще ближе – отмель, с которой нам сигналили люди в форме морского флота Российской империи…

Там, под устроенным неподалеку навесом, я даже сумела разглядеть Ханни с малышом на руках и голубое платьице моей дочери, которая рвалась к берегу и махала нам рукой. Мы все-таки доплыли.

Эпилог

Ровно через месяц, в июле, в Кронштадт прибыла с дружественным визитом французская эскадра. Состоялось торжественное посещение Их величества Александра Третьего флагмана «Маренго», где государя встретил адмирал французского флота Жервэ.

Прозвучали гимны двух стран: «Боже, царя храни» и, что было немыслимо, но все-таки случилось – революционная французская «La Marseillaise».

Начало русско-французскому союзу было положено. А еще через месяц, в августе 1891, вступит в силу знаменитое политическое соглашение «Entente Cordiale» – «Сердечное согласие», к которому позже присоединится Великобритания.

Но это будет гораздо, гораздо позже.

Пока что, в июле 1891 года, мы с детьми и мужем занимали несколько комнат в доме генерал-губернатора – в Кронштадте.

Под его защитой, ибо положение наше было шатко и неясно. Дни тянулись долго и безрадостно: торжественная встреча французской эскадры, на которой мы с детьми, как и весь городок, все-таки побывали – единственное, что разнообразило будни.

Два дня назад, я знала, Кронштадт посетил с государственными делами граф Шувалов, Платон Алексеевич. Желания увидеть меня он не изъявил, хоть и приходилась я ему родной племянницей. А сама я явиться незваной не посмела…

Нынче же утром мой муж был вызван в Морское собрание – без сомнения для аудиенции у графа, и аудиенция эта должна была решить нашу судьбу.

Велят ли нам плыть во Францию в составе французской делегации, или же позволят вернуться в Санкт-Петербург? Вопросом этим я изводилась все утро, исходив свою маленькую гостиную вдоль и поперек.

Будь я в Берлине сейчас, села бы за свои переводы, которые всегда помогали мне отвлечься от дурных мыслей. Чем же заняться здесь я просто не представляла!

Устав метаться, в какой-то момент я все же заставила себя сесть к бюро, вынула чистый лист бумаги и открыла чернильницу.

Глубоко вздохнув, обмакнула перо и стала выводить совсем уже позабытые русские буквы, которые сами собой стали вдруг складываться во вполне осмысленные фразы:

«Наверное, мне стоило бежать из негостеприимной усадьбы господ Эйвазовых еще после того памятного завтрака, когда Людмила Петровна заявила, что недурно было бы просватать меня за Васеньку, братца моей дорогой Натали.