Я включила ночник, нашла последние строки, и когда глаза наткнулись на искомое, глубоко вздохнула и заплакала от радости за нее и от жалости к себе, к малышу, которого носила, к Бернарду и к той жизни, что теряла.

* * *Шаман слушал мысли женщины, что лежала перед ним, окуривая ее лицо и тело сладким дымом – он помогал слышать не ушами, видеть не глазами, и чувствовать не кожей. Женщина боялась за ребенка, но ребенок был жив и здоров.

Если она не захочет вернуться, ее можно оставить в деревне – старая Савэтэ будет кормить ее жидкой пережеванной пищей, и ребенок будет жив, а когда настанет срок, она просто заберет ее из этого тела.

Она умеет это, и справится еще не раз.

Душа не говорила с ним, и он все глубже искал ее в складках времени. Она боролась со сном, но у нее было тело, она была в здоровом и сильном теле.

Шаман вышел и пригласил Бернарда – просто махнул рукой. Тот встал с бревна, на котором сидел вот уже четыре часа к ряду, стараясь молча говорить с Элизой, словно она рядом, словно слышит его.

Он вошел внутрь, и сразу вдохнул густой, тягучий туман. Он пах болотом, когда осенью часть верхнего слоя – свежего, павшего за лето, начинает гнить – сладко и тошнотворно одновременно.

Тот дал ему трубку – длинная полая трубка, с небольшой выемкой, похожей на ложку. Там то и тлела эта трава, но приглядевшись, он увидел там несколько прозрачных камней, похожих на соль.

Судя по движениям шамана, он хотел, чтобы Бернард затянулся этим дымом. Он сделал так как тот велел, и тут же поперхнулся, и пока кашлял, рассматривал лицо своей жены. Глаза начали слезиться, но он продирался сквозь этот песок под веками, смотрел на ее закрытые глаза и губы – верхняя была пухлой, и когда она спала, всегда чуть подворачивалась вверх, обнажая верхний ряд зубов.

Сейчас она спала так же, как дома. Словно тронь ее, и она сразу откроет глаза и недовольно забурчит.

Его веки тяжелели, и как только глаза закрылись перестало существовать все, что окружало его: запахи, цвета, дым, боль от возможной потери. Было тепло и тихо. Билось сердце – его или чужое, он не мог разобрать, но понимал одно – Элиза рядом с ним, она слышит его, ждет его слова.

– Элиза, – выдавил он из себя, но голоса своего не услышал.

– Мой ребенок, Бернард, мой ребенок, прошу тебя, прости меня, прости, – услышал он шепот.

– Элизабет, ребенок жив, он цел, вернись к нам, прошу тебя, вернись, попробуй, я протяну тебе руку, а ты держи ее, и мы вместе вернемся в наш дом, и родим наше дитя.

– Бернард… – голос становился тягучим и сонным, словно человек боролся со сном.

– Слушай, слушай меня, вернись, я клянусь тебе, что и здесь мы будем в безопасности, и я подарю тебе столько лет жизни, что все удивятся, – снова неслышно сказал он, понимая, что Элиза все дальше и дальше.