* * *К началу рабочих дней январские морозы отступили, ослабели, сдали позиции, и хотя в кабинете стоял дубак, по улице уже можно было перемещаться без риска что-нибудь отморозить. Впрочем, погруженный в собственные невеселые думы Дорошин на погоду внимания не обращал вовсе. Потеплело и потеплело, чего об этом говорить.
Придя на работу, он с изумлением обнаружил у двери собственного кабинета женскую часть семьи Газаевых – знакомых ему Альмагуль и Диляру, а вместе с ними женщину неопределенного возраста, в прошлом удивительно красивую, но рано состарившуюся, с грустным и заплаканным лицом.
Дорошин знал эту особенность восточных женщин – стареть рано и необратимо. Гордые профили юных восточных красавиц, такие как у Альмагуль и Диляры, отчего-то очень быстро тяжелели, теряли четкость, расплывались, покрываясь сеткой глубоких морщин. Женщина, пришедшая с девочками, равно могла быть им как матерью, так и бабушкой. Если это мать, то ей лет сорок, если бабушка – шестьдесят, по внешнему виду определить это не представлялось возможным.
– Здравствуйте, – сказала одна из девушек, кажется Альмагуль. – Вы нас помните? Мы с вами виделись в картинной галерее, когда мы были там с папой.
На слове «папа» личико ее сморщилось, но она сдержалась и все-таки не заплакала.
– Конечно помню, – сказал Дорошин. – Вы Альмагуль Газаева, а это ваша младшая сестра Диляра. Правильно?
– Да, правильно. А это наша мама Джамиля Абдулкеримовна. Она хочет с вами поговорить."
"Итак, все-таки мама. Дорошин отпер кабинет, распахнул дверь и сделал приглашающий жест внутрь, мол, проходите. Диляра сделала было движение, намереваясь шагнуть через порог, но была остановлена властным жестом материнской руки.
– Девочки останутся здесь, – пояснила Джамиля Газаева. – Мне нужно поговорить с вами наедине.
– Хорошо. – Дорошин пропустил ее в кабинет и закрыл дверь перед любопытным носом Диляры. – Присаживайтесь, пожалуйста, Джамиля Абдулкеримовна, я вас внимательно слушаю.
– Я пришла к вам потому, что меня беспокоит душевное состояние Альмагуль. – Женщина полезла в карман, достала носовой платок и трубно высморкалась. Голос ее, глухой, надломленный, как бывает у человека, потерявшего опору в жизни, отдавался странным эхом от стен, бил по нервам, вызывая мурашки по коже. – Моя старшая дочь вбила себе в голову, что отца убили из-за нее. Это полная чушь и ерунда, но она в этом уверена. И я хочу, чтобы вы объяснили ей, что это не так.
– А почему я? – удивился Дорошин. – Я ведь не веду дело об убийстве вашего мужа, Джамиля Абдулкеримовна. Я расследую пропажу ценностей из картинной галереи. Убийствами сотрудников музея занимаются совсем другие люди.
– Так ведь дело именно в картинах, – вздохнула Газаева.
