В кабинете, классическом таком, с массивной темной мебелью, они садятся в глубокие кресла, прикуривают, прокурор разливает по низким бокалам коньяк…
Выпив, какое-то время смотрят друг на друга.
Изучают.
У прокурора спокойное лицо, видно, что мужик не злоупотребляет, занимается спортом, поддерживает форму. До Горелого ему, конечно, как до звезды, тем более, что в зоне заниматься особо нечем было в свободное время, и Горелый активно тренировался, не позволяя себе распускаться. И теперь явно в лучшей своей форме.
Но и прокурор — серьезный мужик. Горелый с ним не пересекался, повезло.
Горелого пасла Москва, дела были там, суд был там… И все было бы на мази, если б не та сучка… Ну, ничего, ничего… Разберемся…
Насильно изгнав из головы образ гладкой дряни, из-за которой поломалась практически стопроцентная схема, когда его должны были освободить прямо в зале суда, Горелый отпивает еще коньяка для успокоения.
— Я думаю, что имею право узнать твои дальнейшие планы, Владимир Петрович, — без прелюдии начинает прокурор, сверля Горелого острым взглядом потомственного чекиста.
— Имеешь, — кивает Горелый, — у меня бизнес. Надо работать.
— Ты же понимаешь, что я буду вынужден… Присматривать? — спокойно предупреждает прокурор, — Алла — моя единственная дочь. Самый младший ребенок. Я не позволю даже малейшего дискомфорта для нее. Твой сын, насколько я сумел убедиться, похож на тебя только внешне. И слава богу.
“Не только, — хочется сказать Горелому, — ты даже не представляешь, насколько похож. Насколько он — Горелов”…
Но Горелый молчит. Кивает.
— И я тебя сразу предупреждаю, — продолжает прокурор, — если увижу, что ты… То приму меры.
Горелый кивает.
Нормальная схема.
Он, собственно, и не планировал возврата. Он вообще в последние пять лет, перед тем, как влететь, был самым законопослушным чуваком, какого только можно было представить. И сидел не за свежие подвиги, а за давние. Те, что раскопала эта… Эта…
Горелый привычно стискивает зубы, перебарывая злобу.
Не сейчас.
— Я хочу, чтоб между нами не было недопонимания, — завершает прокурор, — и обид. Я буду защищать свою семью всеми доступными способами. А твой сын теперь — это тоже моя семья.
“Мой сын — это МОЯ семья!”, — хочется рявкнуть Горелому, но он привычно молчит. И смотрит.
Прекрасно зная, что взгляд его прошибает и самых крепких мужиков, заставляя нервничать. Но или прокурор вообще безбашенный придурок, или нереально крепкий мужик, но в лице у него никаких изменений не происходит. И в фигуре тоже.
