Поищи там, Галя…
Очки и записная книжка оказались в сумке, а телефон валялся на полу под столом.
Светлана Ивановна нацепила очки, долго, ничего перед собой не различая, листала книжечку — из неё выпадали какие-то бумажки, Галя их все поднимала и складывала себе на колено.
— Ну вот. Петиной рукой записано. Известить Раису Васильевна Горбухину. И телефон, московский, должно быть. Четыреста девяносто пять впереди — это же Москва?
Галя пожала плечами.
Светлана Ивановна так же долго набирала номер, а когда в трубке длинно загудело, изо всех сил выпрямилась и закаменела.
— Раиса Васильевна Горбухина? Это вам из Тамбова звонят.
Генерал положил трубку, посидел неподвижно, а потом, не зная куда девать руки, пристроил их на затылок.
Известие было до крайности неожиданное и… неприятное. Произошло нечто, чего произойти никак не могло, по опыту он знал, что так не бывает.
— Не бывает, — громко сказал генерал и в кабинетной тишине не узнал собственного голоса, — так не бывает, но так есть.
Он совершенно точно знал, что нужно делать, но всю жизнь был уверен, что делать этого не придётся никогда.
…Что там могло произойти? Что пошло не так?..
Глупо и непрофессионально было спрашивать себя — он не знал никаких подробностей, ничего не видел своими глазами и понимал, что не увидит, — но всё же спрашивал.
…В чём он мог ошибиться? Чего не учёл? Что рассчитал неправильно?..
Оттолкнувшись, он мягко покатился в кресле, упёрся руками в подоконник и посмотрел на улицу.
— Я не знал, что так получится, Петь, — сказал генерал и опять не узнал собственного голоса. — Да что я, не обо мне речь! Ты-то куда смотрел?! Что ты мог пропустить?!
Тут он понял, что немедленно должен выпить, мельком глянул на часы — оказалось, что времени всего-ничего, одиннадцать утра, — прошагал к буфету, набулькал в тяжёлый стакан виски, много, почти половину, и выпил в два длинных глотка.
Больше сделать ничего было нельзя.
Он вернулся к столу, снял трубку, помедлил и нажал кнопку.
— Собирайте группу, — приказал он. — Код оранжевый.
Там, похоже, не расслышали, потому что ему пришлось повторить:
— Оранжевый!
Ну, вот и всё. Теперь от него ничего не зависит.
Твёрдой рукой он закрыл дверцу буфета, сунул пустой стакан на столик — потом уберут, унесут, — походил по кабинету, уселся в кресло и принялся смотреть на Москву. Ветер ломился в окна, в разные стороны гнал по стёклам неровные дрожащие ручьи.
