– Откровенно говоря, я не представляю, как ты сможешь справиться с этим, пока не доживешь до тридцати девяти лет. Но зато ты вполне можешь…

Она сжала его руку, и Энтони ощутил в себе силы, о которых не ведал всего секунду назад.

– …не дать тревогам и страхам править своей жизнью.

– Я понял это сегодня утром, – прошептал он, – когда осознал, что должен сказать тебе о любви. Но теперь… теперь я твердо в этом уверен.

Глаза Кейт внезапно наполнились слезами.

– Ты должен жить так, словно каждый час – твой последний. Провожать каждый день так, словно ты бессмертен. Когда мой отец слег, он сожалел о том, что многое из задуманного им так и не было осуществлено.

Ему всегда казалось, что время еще есть. Его слова запали мне в душу. Как по-твоему, почему я так поздно решила брать уроки игры на флейте? Все твердили, что я слишком стара, что, если хочу добиться успеха, следовало начать упражняться в детстве. Но какое это имеет значение? Я вовсе не хочу стать виртуозом. Просто играю для себя. Я всегда могу сказать, что пыталась научиться.

Энтони улыбнулся. Флейтистка из нее просто кошмарная! Даже Ньютон не выносит ее игры.

– Но верно и обратное, – мягко добавила Кейт. – Нельзя закрывать глаза на новые проблемы или прятаться от любви только потому, что считаешь, будто не сумеешь осуществить свои мечты. Поверь, перед смертью у тебя накопится столько же сожалений, сколько у моего отца.

– Я не хотел любить тебя, – прошептал Энтони. – Потому что боялся любви больше всего на свете. Я уже привык к своим странным воззрениям на жизнь. Почти смирился. Но любовь…

Он задохнулся. Странный сдавленный звук, вырвавшийся из горла, вовсе не подобало мужчине. Делал его уязвимым.

Но сейчас ему было все равно. Потому что Кейт с ним.

И не важно, увидит ли она его глубочайшие страхи. Она будет любить его, несмотря ни на что. И твердая убежденность в этом освобождала Энтони от гнета дурных предчувствий.

– Я видел истинную любовь, – продолжал он. – И был совсем не таким, каким хотело видеть меня пресыщенное общество. Я знал, что любовь существует. Моя мать… мой отец…

Он прерывисто вздохнул. Никогда в жизни ему еще не приходилось так тяжело. И все же он сознавал, что слова должны быть произнесены. Как бы ни трудно было сказать их, потом, когда все будет кончено, сердце его воспарит от вновь обретенного счастья.

– Я был так уверен: только любовь, что может, может… не знаю, как точнее сказать, – может заставить меня осознать собственную смертность.

Он нервно взъерошил волосы, пытаясь выразить все, что бурлило в душе.

– Любовь – единственное, что сделало бы мой уход невыносимым. Как я мог любить кого-то искренне и глубоко, зная, что эта любовь обречена?

– Но она не обречена, – возразила Кейт, сжимая его руку.

– Знаю.