И тот изящный молодой человек – узник этого поместья.

И она тоже теперь пленница.

За белой стеной виднелись верхушки фруктовых деревьев. Это могло означать только одно – где-то неподалеку находились люди. Ведь кому-то же должны принадлежать эти сады, кто-то же ухаживал за ними и работал там. Раскидистые кроны, блестящие на солнце листья, игра теней и света – в другое время все это показалось бы Грейс очень красивым. Но сейчас ее сердце было наполнено только ужасом и отчаянием.

И еще ее поразила до глубины души сама стена, ее монументальность, продуманность всех деталей. Да, она находилась в ловушке, в тюрьме, владелец которой был сказочно богат, изобретателен и решительно настроен. И еще этот кто-то чувствовал себя настолько свободно, что ему ничего не стоило схватить на улице человека, женщину, и, ни о чем не беспокоясь, бросить ее в свою золотую клетку. Подобную вседозволенность могут порождать только очень большие деньги, перед которыми бессилен даже закон."

"В одном месте Грейс видела ворота в стене. Но они были сделаны из цельных дубовых досок, опутаны цепями и хитроумными металлическими замками. Прямо напротив них находились какие-то сараи, конюшня и небольшой домик.

Ее тюремщики сидели на широкой скамье около ворот и по очереди пили из глиняного кувшина. Грейс притаилась в кустах и стала внимательно наблюдать за своими мучителями. В этом кувшине, по всей видимости, было вино. Догадаться об этом было не трудно – охранники громко смеялись, икали, хлопали друг друга по плечам. Грейс не слышала, о чем они говорили, но, без сомнения, обсуждали то, что сейчас маркиз мог с ней делать.

Немного посидев в кустах и переждав неожиданно подступивший приступ тошноты, Грейс тихо поднялась с травы и пошла назад, к дому. Сейчас она была все так же далека от желанной свободы, как и в тот момент, когда около стола, к которому была привязана, появился молодой человек, прекрасный сумасшедший с механическим голосом и голодным взглядом.

Мысль о том, что здесь, за этими белыми стенами, она могла умереть и никто даже не узнал бы об этом, больно кольнула ее в сердце. Грейс накрыло новой волной паники. От слабости и голода у нее кружилась голова, а раздраженный желудок неприятно ныл и в любой момент это могло закончиться рвотой.

Господи, никогда в жизни она не чувствовала себя такой опустошенной и измученной. Грейс опустилась на землю. Нет никакого смысла куда-либо идти.

– Думай, Грейс, думай, – прошептала она себе, надеясь почерпнуть силу из своего собственного голоса.

Но слова замерли на ее губах, не придав ей и грамма мужества. Плакать она тоже уже не могла. Грейс выплакала все слезы над могилой мужа. И потом, когда у нее отобрали ферму, она тоже плакала. Слезы не помогли ей тогда, не помогут и теперь.