Отец ничего не объяснил, но Лиля почему-то сама поняла, что он пытался сжечь фотографию, поджег ее со своего края, чтобы дольше смотреть на лицо девушки в пилотке, на любимое лицо, – а потом все же не смог уничтожить эту последнюю памятку о том счастье, которое было у них, – запретном счастье, вдребезги разбитом войной.

Лиле все еще трудно было принять судьбоносную новость, однако, как ни странно, ненависть, которую она старательно лелеяла в душе, вдруг поблекла при виде лица своей молоденькой и ошалело влюбленной матери.

Лиле всегда казалось, что ей известно о любви все: еще бы, Сережа, и пережито столько горя из-за него… и появление Родиона, и все то новое, что привнес он в ее жизнь… однако сейчас она поняла, что на самом деле знает о встречах и разлуках, которые неминуемо сопутствуют любви, очень мало. А может быть, и вовсе еще ничего не знает!

Тем временем Михаил Иванович расстегнул воротничок рубашки и показал Лиле старый медный крестик:

– Вот… Я нашел тебя по этому крестику в детдоме. Его Тася надела на тебя, когда родила, ну а потом, в пятьдесят третьем, и меня заставила надеть. Чтоб он меня сберег! Я уж не знаю, он ли, или ее любовь, или вообще обстоятельства… но я ношу его до сих пор!

Лиля не смотрела на отца. Слезы подступали к глазам, она стыдилась их, а отец думал, что все его слова по-прежнему ничего для нее не значат, и все пытался оправдаться:

– Я же думал, что Тася погибла! И это была самая большая трагедия для меня за всю войну. Моя личная трагедия.

– А сколько ей здесь? – спросила Лиля.

– Твоей маме здесь девятнадцать, – ответил отец.

Девушка на снимке была младше самой Лили! Она осторожно погладила милое, улыбчивое и бесконечно трогательное лицо.

– Красивая? – спросил Говоров.

– Очень, – кивнула Лиля. – Ты так сильно любил ее…

– Доченька, – вздохнул Михаил Иванович, – я и сейчас ее люблю.

– Ну тогда как же ты позволил ей работать у нас в доме прислугой?! – возмутилась Лиля.

Говоров не находил слов, чтобы все объяснить. Да и как можно было это объяснить?

Он нервно заходил по кабинету и заговорил рублеными фразами:

– Ну тогда-то казалось это единственно правильным! А она хотела быть рядом с тобой. Неважно, как, где. Вот просто – быть рядом с тобой!

– Ну почему вы мне раньше ни о чем не рассказали?! – никак не могла понять Лиля.

– Берегли тебя! – сокрушенно вздохнул отец. – Все думали – вот повзрослеешь, и тогда… Эх, да и сейчас это понять трудно.

– Как вспомню, сколько я ей всего наговорила… – чуть не плача, прошептала Лиля, снова уставившись на снимок.

– Доченька, я виноват! – Говоров тяжело опустился на диван рядом с ней. – Надо было забрать тебя, Таську, уехать куда-нибудь… у нас была бы семья.