– Шоу? – смеюсь, уже не сдерживаясь. – Это ж надо – «Я тебя не отпускаю! Уйдешь только через мой труп!». Ишь, какой грозный.

– И не отпустил бы. Я не шучу. Пойми ты! Даже если захочешь – не от-пу-щу. На цепь посажу, запру в клетке…

– Врешь ты все. Никогда ты этого не сделаешь, – шепчу я, надеясь, что это все-таки правда. Георгий смотрит на меня как-то устало, что ли? Трет лицо.

– Да, наверное. Но иногда кажется, что на все пойду.

– Страшно?

– Что?

– Понимать, что ты вот так от кого-то зависим?

Астахов медлит, явно не готовый к такому крутому повороту разговора. Но когда, как не сейчас, признаваться в слабостях? Ну же, малыш, не бойся.

Я никогда не использую это против тебя. Со мной не страшно, правда. Быть собой.

– Очень. Да. Но я как-то сразу понял, во что ввязался. Еще там, когда мы в коридоре столкнулись.

– Бедный… – шепчу я, спускаясь ладонями по груди, к ремню, вытаскиваю рубашку. – Любимый мой.

– Что ты делаешь? – хрипит он, накрывая своей горячей сухой ладонью мою руку.

– А на что это похоже? Только не говори, что ты собрался воздерживаться до венчания.

Астахов откидывает голову и смеется.

– Ну, если тебя не беспокоят возможные зрители.

..

– Они понятливые. И ни за что сюда не сунутся, – жарко шепчу ему в губы.

– Ну, тогда держись, Астахова.

Жорка подхватывает меня под попку, опрокидывает на кровать и нависает сверху.

– Держусь. За тебя.

Эпилог

Даная.

– У тебя случайно не было балетных в роду? – чешет в голове Астахов, наблюдая за нашим отплясывающим на импровизированном танцполе сыном.

– Боюсь, этого мы никогда не узнаем, – улыбаюсь я. – К тому же сие действо мало походит на балет. Скорее…

– Тверк? Гляди, как он попой лихо... – Жорка пытается повторить за сыном, и в его исполнении это выходит еще смешнее.

Хохочу и утыкаюсь носом в лацкан его шикарного смокинга. Наш сын только-только научился ходить без поддержки. И танец у него выходит действительно потешным. Попа в памперсе шевелится вверх-вниз, туда-сюда. И так задорно у него получается, что хоть присоединяйся."

"– Ой, смяла твою бутоньерку, – с сожалением замечаю я, глядя на поникший цветок в петлице, и нехотя отстраняясь.

– Черт с ней, – отмахивается Астахов.

– Не ругайся! Не после венчания, – замечаю строго, желая насколько можно продлить странное, невыразимое чувство, что окутало меня в момент обряда и не отпускало вот уже несколько часов.

В своей проповеди венчающий нас отец Алексей сказал, что мы прошли через сакральное таинство, во время которого церковь призывает Господа благословить семью. И я почему-то свято верю, нет, не так, я чувствую каждой клеткой своей души, что это в самом деле случилось. Мы с Георгием будто сами стали частью чего-то высшего. Непостижимого и прекрасного.

Астахов проходится по моему лицу взглядом. Касается щеки.

– Извини.