— Сядь!
Она проходит по Кире злым взглядом, но все-таки опускается в кресло. Морозова тоже отпускают, и он раздраженно потирает запястья, которые мои гоблины не слишком ласково ему заломили.
— Кира, дай мне свой телефон, — протягиваю ладонь.
Она молча раскрывает сумочку, достает его и вкладывает мне в ладонь. Но мне даже не нужно его включать: последние две недели он был полностью у меня перед глазами.
Все звонки, сообщения, исходящий и входящий трафик, социальные сети, почта.
Абсолютно все. Моя служба безопасности разве что не научила этот маленький гаджет становиться на задние лапки и лаять за кусок сахара.
— Кому ты давала свой телефон? — спрашиваю четко, по слогам.
— Не понимаю, — хмурится она. Все-таки она не умеет врать, совсем. Просто удивительно, что продержалась так долго. Видимо, Морозову пора подумать о новых очках.
— Ты давала свой телефон кому-то в последние минут тридцать?
Она молча смотри на очкарика.
— Что за херня? — «не понимает» он.
— Кира, ты занимаешься производственным шпионажем? — игнорю его реплику. — выносишь секретную информацию?
— Нет, — прямо и совершенно бесхитростно отвечает моя Косточка.
— Я звонил домой, — снова встревает Алекс. — Что за цирк без клоунов, Крюгер? Совсем двинулся, потому что тебя отшили?
Охранник собирается поучить его смирению кулаком, но я останавливаю здоровяка.
— Кира, скажи ему.
— Уже можно? — улыбается она с облегчением.
— Скажи сейчас, пока он еще может слышать.
Я сказал ей, что люблю, но на самом деле, я осознаю это чувство только сейчас: ярко, сочно, пока Косточка идет ко мне уверенным шагом. Становится рядом, чуть-чуть заходя за спину, где ей самое место — сейчас и на всю жизнь.
— Я его не отшивала, — говорит Кира. Морозов сопит, тянет носом, словно ублюдок, который вдруг понимает, что вместо подарка ему под елку положили большой резиновый хер. — Я сказала ему «да».
Флешбек: Кира
Две недели назад…
Я не помню, как ловлю такси: кажется, просто выбегаю на улицу и машу рукой всем проезжающими мимо машинам. В голове бьется что-то тяжелое, горячее, слово металлический шарик в невесомости, чувствительный к каждому моему шагу. Машина притормаживает не очень аккуратно, окатывает меня водой из грязной лужи. Водитель бормочет извинения, но не очень старается, хоть мне плевать: ныряю в салон, трясущимися руками только с третьей попытки нахожу ручку, чтобы захлопнуть дверь.
Должно быть какое-то разумное объяснение всему происходящему. Потому что если его нет… Этот поступок Габриэля — он перечеркивает все, он словно отпечаток грязной обуви на моем признании. Как будто все, что я сказала утром, мои слова о прощении и о том, что я буду любить его таким, как есть, значат не больше, чем выстрел выхлопной трубы.
Но я не знаю, что думать.
