И просто падаю на песок, скручиваясь раковиной."
"Может быть, утренний прибой оближет мне ноги и смоет с тела чужую желчь, а, может, меня смет в океан, и я стану рыбой-клоуном.
— Кира!
Нет, господи, только не он.
Глава двенадцатая: Габриэль
Она лежит у моих ног, словно русалка: бледная, худая, с волосами, будто вросшими в песок. И тяжело дышит, потому что бежала так, что я еле за ей угнался. А зачем гнался? Кто бы ответил на такой простой вопрос? У меня ни малейшей трезвой мысли на этот счет. Есть только сносное оправдание для той части меня, которая желает растоптать эту заразу и не гнушается никакими способами: «официально», я пошел за Кирой, чтобы, пользуясь ее состоянием, поймать одну и закончить начатое матерью — добить.
Но я не могу.
Просто не могу даже до нее дотронуться, пока она издает такие звуки, словно дышит через забитую землей трубку в горле. Я должен поставить ее на ноги, убедиться, что она не скорчится в судорогах и ухватиться за этот повод засудить мою мать за моральное издевательство.
— Уйди, — не поворачиваясь, просит Кира. — Простой уйди. Хочешь поиздеваться? Я вся твоя завтра утром.
Я хочу сказать, что не в моем вкусе травить стегать загнанную лошадь, но почему-то молчу. И почему-то присаживаюсь на корточки, протягиваю руку, чтобы притронуться к е плечу. Но не притрагиваюсь, так и держу ладонь в свободном парении над ее плечом, и убеждаю себя в том, что просто не хочу снова вляпываться в ее запах.
— Не люблю играть с полудохлыми мышами, — говорю сухо и грубо.
Отлично, мужик, у тебя просто охеренно выходит. Еще немного — и ты сам поверишь, что сейчас тебе ее ни капли не жаль.
Жалость — это сострадание. Сострадание — это сопереживание. Сопереживание — это слабость. Кира — добыча, а я — хищник, и наша история точно не про льва и собачонку, которую подбросили ему в клетку. Хотя бы потому, что свой ужин я собираюсь сожрать.
Но для начала расшевелю.
Волку не интересно задирать покорную овцу.
Кира поджимает колени к животу, молчит.
— Ты, блядь, худая, как жертва вынужденной голодовки, — зачем-то озвучиваю свои мысли. — Что с тобой такое? Дядя не любит нормальных женщин?
Она медленно, словно превозмогая притяжение с другой стороны, поворачивается ко мне лицом. Смотрит своими погаными глазами и говорит тихо-тихо, как будто нас могут подслушать:
— А ты? Ты любишь? А то вдруг не встанет на суповой набор — и все планы мести насмарку.
У нее какая-то хмельная улыбка, хоть я следил за ней вечер и Кира точно не могла «поплыть» от одного коктейля. Хотя, если ничего не ела…
Да какая мне разница!
— Вернись за стол, Кира, — предупреждаю я. Раз она огрызается, значит точно не при смерти.
— Ты не ответил на вопрос, — издевается она.
