От тебя зависит очень много!

– Я найду пророчицу, а вы меня потом спишите на мыло. – Рассохин вспомнил исповедь блаженной Зарницы. – И все истины прикарманите.

– Ты что? Наоборот, ты возвысишься, станешь проповедником!

– Неплохая карьера… Если я не соглашусь, увезете насильно?

– Нет, у нас все по доброй воле, – явно чужими словами заговорил Галицын. – Человек делает выбор, и я его сделал. Теперь хочу помочь тебе. Всем вам! Это такая потребность.

– Спасибо за хлопоты…

– Погоди! Я же все о тебе знаю. Ты же неудачник. И бессребреник. Всю жизнь страдал комплексами, если не сказать больше.

– Лучше поздно. – Он вновь сунул ему блокнот. – Писать не разучился? С тебя расписка – и я отчаливаю.

Вероятно, Матерая отпустила его с наказом во что бы то ни стало вернуться с Рассохиным.

– Слушай, Станислав Иванович, может, ты на меня обижаешься? – опомнился полковник. – Я вел себя по-свински! Признаю, и все это теперь в прошлом, где я хитрил, ловчил, обманывал. Я ведь женой своей прикрылся, когда в тюрьму сажали. Знал, она деньги спрятала, закрутила целую трехлитровую банку баксов где-то на даче.

Рассохину показалось, Галицын намекает на то, что знает об убийстве Жени Семеновой, и этот намек будто встряхнул его.

– Ну все! – отрезал он. – Яросвет, или как тебя… Пиши и вали на свой круг! Под сень кедра."

"– Да, мир держит человека в когтях, – философски проговорил Галицын. – Тебя не влечет даже простое любопытство. Это нужно увидеть своими глазами, прочувствовать. Ну не понравится – уйдешь.

– Если не дашь расписки, прокуратура будет здесь. – Рассохин показал телефон. – Приедут злые: рыбалку им сорвешь. Звонить?

– Напрасно ты не послушал меня. – Он стал писать. – Матерая все равно тебя найдет.