– Освободите ей грудь, и…
– Без соплей как на льду, за дорогой следи. И гони что есть мочи, если девка отдуплится я тебя освежую. Ты понял? – зло рявкнул я, и дернул на груди Параши ткань рубашки. Уставился на смешной лифчик, раздумывая – его тоже надо содрать? Если да, то я даже над ней умирающей не смогу соображать здраво. А мне бы нужно понять, что за сука пришла по мою душу. Нет, я не агнец, врагов имею предостаточно. Но…
Девка снова вздрогнула, приоткрыла глаза и по ее телу пробежала судорога. Руки действовали отдельно от разума, я дернул на себя чертово трикотажное безумие. Освобождая молочно-белую грудь, украшенную вишневыми сосками. Сглотнул набежавшую слюну, стараясь не смотреть на такое богатство. Пожалел, что сейчас у меня на руках эта мерзавка, а не мой многострадальный портфель.
– Чертов извращенец,– прохрипело это непонятное созданье,– я так и знала.
Снова закрыла свои очи, и погрузилась в беспамятство. Но да, похоже она права. Я извращенец и маньяк, потому что сейчас я вдруг вспомнил ночь после мальчишника, и мой боец восстал с такой силой, что в ушах зашумело. Я все таки глянул на шикарные перси моей помощницы и едва не заорал. Над соском, на левой груди красовалась родинка в форме мотылька. У той, ненавистной толстухи из торта, была такая же. Это единственная примета, которую я тогда смог запомнить своим воспаленным мозгом.
– Не может быть. Это совпадение,– прохрипел я, накидывая на сиськи чертовой Параши обрывки рубашки. И сразу же выкинул из пухнущей от происходящего, башки эту ненужную мне информацию
В приемный покой какой – то убогой больницы, первой встретившейся на пути, я влетел как лось, убегающий от пожара. Девка в моих руках болталась макарониной, и больше не подавала признаков жизни. А у меня случился стояк всего организма, отягощенный дисфункцией речевого аппарата и отключением мозговых функций. Я мог только мычать, дико вращать выпученными глазами и стесняться торчащего колом «маленького Седова», с которым, кстати, ничего поделать не мог. Его видимо от стресса заклинило в возбужденном состоянии. В общем, выглядел я жутко брутально."
"Потом, я объяснялся полицией долго и нудно. Объяснял, почему уехал с места преступления, чувствуя себя полным ослиной. Пытался прорваться в реанимацию, чтобы увидеть Прасковью, получил дозу успокоительного, разметал охранников богадельни. В общем повеселился от души. Правда помнил я сейчас все это очень смутно.
Потому у дома Прасковьи я оказался уже поздно вечером. Взлетел по ступеням, проигнорировав лифт, точнее боясь, снова получить в физиономию разряд зеленки. И с силой заколотил в дверь, чувствуя, что укол начинает действовать вот только сейчас.
