Кроме того, у меня отекают ноги, мучает изжога, ребенок все время пинается, причем довольно чувствительно, я не могу самостоятельно обуться, если обувь — не сандалии. Чтобы слезть с кровати, нужно поперекатываться с бока на бок словно колобок. И да! Все о чем я мечтаю — это заняться любовью со знойным мачо!

— В последнем триместре врачи не рекомендуют что-то совать во влагалище. А отсасывать я тебе не хочу — не заслужил!

Мой ответ звучит возмущенно. Что я сморозила, я понимаю лишь после того, как сказала.

— Лен… — Платон поднимается, возвышаясь надо мной, — Можно попробовать анал. Ты мою рожу даже видеть не будешь, раз уж я тебя так бешу.

— Ты-ы-ы! — и дальше я не могу усидеть на месте и подскакиваю с кресла.

Движение было резким, и очень не понравилось дочери, потому что она сразу же зарядила мне по ребрам.

— Ой! — я схватилась за живот.

Платон поддержал меня, обхватив руками.

— Я пошутил. Черт с ним с сексом. Давай ты рожать подождешь. Рано еще.

— Дурак! — фыркнула я, не удержавшись.

Ребенок в животе успокоился, только Платон не спешил убирать руки.

— Чего ты в меня вцепился?

Он приблизил свое лицо к моему, и я уловила запах жевательной резинки. Клубничной.

— Я на испытательном сроке? Жить у себя не оставишь?

Я в очередной раз задохнулась от возмущения. Может, ну ее — толерантность? И правда, ему скалкой втащить?!

Отпихиваю от себя этого индивида.

— Даже не мечтай. Здесь полно гостиниц. А парень ты небедный. Заодно найдешь, кто тебе напряжение в самой главной мышце снимет.

Платон смотрит с укоризной.

— Лен, я приехал к тебе.

Но мой боевой запал только начал разгораться:

— Не помню, чтобы я тебя звала.

— Ты не звала. Ты сбежала. Я тебя полгода искал. Лен, хватит. Я тебя очень сильно обидел и напугал. Мне жаль. Я очень жалею о том, что случилось. И… я же нравлюсь тебе…

Пока говорит, одну руку кладет на поясницу, вторую — на плечо. Удерживая меня, начинает поглаживать по спине, поднимаясь вверх по позвоночнику. Лицо, словно с обложки модного журнала, склоняется ко мне. Его теплое дыхание касается кожи. Я делаю вдох. И это моя ошибка. Запах его кожи, смешанный с запахом хорошего парфюма, проникающие в меня, сбивают с толку. Потому что подсознательное бывает сильнее сознательного. И память воскрешает во мне его прикосновения. Там, у него в квартире. Среди цветочных лепестков. Его губы, его руки, тяжесть его тела его член внутри меня. Дрожь пробегает по спине, возрождая потребность принадлежать мужчине. Подчиняться. Ноги слабнут. Губы приоткрываются, чтобы ответить. А руки оказываются на его плечах, чтобы оттолкнуть. Да, именно для этого.