В миске плавали рыжие кружочки морковки и какие-то бесформенные комки. Марья поняла меня по-своему.

— Не сердись, касаточка. Ложки-то серебряные твой батюшка продал. И фарфор за долги ушел.

— Я не сержусь, — сказала я. — Главное, чтобы от души, а в какой посуде — неважно.

И еще хорошо бы, чтобы чистыми руками. Одновременно с этой мыслью мой желудок заурчал, давая понять, что его не интересуют всякие мелочи вроде чистоты, лишь бы в него срочно что-то положили. Впрочем, одежда на Марье, хоть и заношенная, не выглядела грязной, да и комната казалась чистой. Вот разве что серые разводы над дверью и копоть на печи — но происхождение этой грязи теперь прояснилось.

Буду чувствовать себя чуть лучше — отмою. А пока уже хотя бы то, что у меня появился аппетит, — хороший признак.

Помешав суп ложкой, я вытащила один комок. Клецки! Не аккуратные, ресторанные, а просто зачерпнутые ложкой из мягкого яичного теста. Бульон оказался наваристым, крепким, так что поела я с удовольствием.

А поев, поняла, что устала валяться.

4.1

Марья где-то в доме позвякивала посудой, наверное, мыла после меня. Звать няньку я не стала. Всунула ноги все в те же атласные тапочки, укутавшись в одеяло, подошла к окну.

Оперлась на подоконник и тут же отдернула руки: дерево было ледяным. В рамах торчали тряпки, но из щелей между деревом и стеклом дуло невыносимо. Нет, с этим надо что-то делать. И с печкой разобраться. Но сперва — оглядеться.

Я поплотнее запахнула одеяло, поджала одну ногу: ступни успели замерзнуть. Выглянула в окно. Пока я спала, снег с веток пропал: может растаял, а может сдуло ветром. На земле он смотрелся тусклым, словно осевшим. Кажется, весна не за горами: солнце слепило, и вовсю щебетали воробьи.

Голый сад смотрелся неухоженным. Конечно, клумбы под сугробами не видны, но поломанные ветки, торчащие из снега, говорили сами за себя. Забор я не разглядела — то ли далеко, то ли вовсе его не было, — хотя не может же барский дом оставаться без ограды?

— Опять встала! — воскликнула за моей спиной Марья. — Да что же ты за неваляшка такая!

— Все бока отлежала, хватит, — отмахнулась я. — Принеси мне одеться. И на ноги что-нибудь потеплее, хоть носки какие.

А то в этом атласном недоразумении недолго и застудить себе все на свете.

Вот приведу рамы в порядок, разберусь с печкой — тогда и буду щеголять в туфельках.

Она всплеснула руками.

— Да неужто одумалась! Сколько я тебя валенки просила надеть, нет. «Что я, мужичка какая?» — передразнила она. — Матушка твоя вон по зиме в валенках ходить не брезговала.

— А с ней что? — спросила я.

Судя по моему отражению в зеркале, матери предшественницы должно быть лет сорок, максимум пятьдесят. И с ней притворяться Настенькой будет еще труднее, чем с няней или уехавшим мужем.