Антоний опередил меня на два дня: убегая, он делал гораздо большие переходы, нежели я, преследуя его, ведь он двигался в беспорядке, я — правильным строем. Где бы он ни проходил, он освобождал заключенных рабов, хватал людей. По-видимому, он собрал достаточно большие силы. Намерение Антония, должно быть, следующее: направиться к Лепиду, если его примут."
"Если бы Цезарь послушался меня и перешел через Апеннины, я довел бы Антония до такой крайности, что он был бы уничтожен скорее голодом, нежели мечом. Но и Цезарю невозможно приказать, и Цезарь не может приказать своему войску — одно хуже другого. Боюсь, как бы не стали препятствовать мерам, какими можно было бы найти выход из нынешнего положения, или препятствовать, когда ты будешь искать выхода. Я уже не могу прокормить солдат[158].
Третье письмо было написано день спустя после второго и послано из предгорий Альп: «Антоний в походе; он направляется к Лепиду. Ты позаботишься о том, чтобы те меры, которые там у вас понадобится принять, были осуществлены. Если сможешь, будешь бороться с недоброжелательностью людей по отношению ко мне»[159].
— Он дал ему уйти, — сказал Цицерон, положив голову на руку и перечитывая письма от начала до конца. — Он дал ему уйти! А теперь он говорит, что Октавиан не может или не будет слушаться его как главноначальствующего… Ну и дела!
Цицерон немедленно сочинил послание, чтобы тот же гонец доставил его Дециму: «Если судить по твоим письмам, то кажется, что война не только не погасла, но что она даже разгорелась. Такое известие было послано в Рим, такое убеждение сложилось у всех — Антоний бежал с малым числом безоружных, пораженных страхом, утративших присутствие духа. Если он в таком положении, что сразиться с ним невозможно, не подвергаясь опасности, то он, мне кажется, не бежал из-под Мутины, но переменил место для ведения войны»[160].
На следующий день тела Гирция и Пансы прибыли в Рим с почетной охраной — конниками, посланными Октавианом. Процессия проследовала в сумерках по улицам города и достигла форума; за ней наблюдала притихшая хмурая толпа. У подножия ростры в свете факелов ожидали сенаторы, все в черных тогах. Корнут произнес панегирик, написанный Цицероном, а потом весь сенат двинулся за похоронными дрогами на Марсово поле, где был приготовлен погребальный костер. В знак любви к республике погребальщики, актеры и музыканты отказались принять плату. Цицерон пошутил, что, когда погребальщик не берет денег, становится ясно, что хоронят героя. Но, несмотря на напускную беззаботность, он был глубоко встревожен. Когда факелы поднесли к дровам и пламя взметнулось вверх, лицо Цицерона в его свете выглядело старым и осунувшимся от забот.
