Я прижимала к себе Матвея, потому что боялась, казалось бы, что смысл бояться, если все уже разъяснено, я уже все поняла, что Рус не заберёт ребёнка, но было до одури страшно и на следующий день, и через день, и через пять, и даже через семь, когда врачи сказали, что нас выписывают.
И свекровь нервно высказывала Рустаму по телефону о том, что он не хороший сын, он не уважает родителей, они ни разу не приехали, не посмотрели на внука, но Рус рычал и запрещал что-либо делать в отношении меня, и поэтому только на выписке я увидела свекровь, которая расплакалась, она взмахивала руками, вытирала слезы и боялась ко мне подойти. Свёкр поджимал губы, качал головой, глядя на эту картину и прижимал к себе Тимура, который стоял бледный, как тень, и не рисковал сделать ко мне хоть шаг, и только когда мы добрались до дома все встало немножко на свои места.
Свекровь наконец-таки смогла посмотреть на своего внука. И долго качала головой.
— Какой маленький, какой маленький, Еся, совсем ведь крошечный, — шептала она, а потом подняла на меня глаза и уточнила. — А вы крестить будете? Да?
Я поджала губы, отвела взгляд. Рус стоя неподалёку, пожал плечами, хмуро заметил:
— Мы это позже решим. Как Есения скажет, так и будет.
И Тим осторожно, словно боясь меня, приблизился, опустился рядом и заглянул в маленькую люльку.
— Правда, мой? — Тихо спросил он, наклоняясь ко мне, а я не могла ему даже ответить.
Зачем, зачем ему давать иллюзию того, что все будет хорошо?"
"Но свёкр в этот момент хрипло заметил:
— А чей же ещё.
И казалось, что он одной этой фразой прекратил все дальнейшие разговоры, но все прекрасно понимали, что обстановка была накалена и даже когда вечером я осталась одна в спальне с Матвеем, я чувствовала это напряжение, эти невысказанные вопросы.
И свекровь со свёкром остались с ночёвкой, а мои родители обещались приехать к утру, потому что Рус не хотел их тревожить и ставить в положение того, чтобы отец распереживался. Поэтому о том, что у меня начались экстренные роды, родители узнали постфактум, когда мы уже приехали домой, но я была настолько напряжена сама, как скрученная пружина, что в начале в роддоме даже не обратила внимания, что не было моих мамы с папой.
И да, утром они приехали с подарками, мама обнимала меня, ловила ладонями моё лицо.
— Есечка, девочка моя, ты же вся бледная, в тебе же ни капли жизни, девочка моя, что же с тобой там делали?
— Все хорошо, — врала я напряжённым голосом, — все правда, хорошо.
Мама не верила, а папа рассматривал люльку с Матвеем и улыбался, а потом произнёс:
— Я дождался своего внука.
Дождался, но только не было никакой гарантии, что этот внук останется с ними. Ведь если Русу что-то не понравится…
Я обрубила себя мысленно.
Нет, это не Русу, что-то не понравится, это мы с Матвеем уедем.
