Что хорошего - единственный за три месяца выходной потратить на дрыганье ногами под грохот музыки среди пьяных студентов?
Укладываю печенье на противень и отправляю в духовку. Отряхиваю руки от муки и говорю щенкам:
- Так. Выбирайте, что хотите на ужин.
Они молчат, конечно, я уже привыкла, что со мной никто не разговаривает. Даже папа. Вместе с очередным денежным переводом на карточку сообщение написал “с праздником”.
Очень сухо.
Даже позвонить времени не нашел.
И сегодня я зря жду, наверное.
Кто-то звонит в дверь.
Вздрагиваю от неожиданности и роняю на пол пакет с мукой. В воздух взметается белое облако, и я чихаю.
Звонок повторяется.
Генерал и Бубочка первыми спрыгивают с дивана и с веселым лаем несутся в холл. Тороплюсь за ними и на ходу пытаюсь отряхнуть фартук от муки, я сегодня никого не ждала.
Но думала.
Слишком уж говорящий праздник - Рождество.
Не глядя на экран видеофона распахиваю дверь.
На пороге никого нет.
Щенки выскакивают на крыльцо, теплыми лапками топчутся по тонкому слою снега и с восторгом обнюхивают следы от чьих-то огромных ботинок.
Здесь кто-то долго стоял, топтался, по белому снегу ветер разнес серый пепел от сигарет.
Дорожка следов ведет по ступенькам вниз, извивается и прячется за домом.
От самых ворот до крыльца две широкие полосы от колес - машина гостя тоже где-то здесь, за домом.
Или гостей.
Следов что-то очень много.
Все это отмечаю машинально, взгядом снова и снова возвращаюсь вниз - там, у меня под ногами, пристроилась огромная корзина, полная бордовых роз. Из цветов призывно торчит белый конверт.
Щенки обнюхали крыльцо и тычутся холодными носиками в цветы.
- Ну-ка марш в дом, пока не заболели, - спохватываюсь и наклоняюсь, поднимаю плетеную корзинку. Переставляю ее в холл и загоняю собак домой.
Прикрываю дверь и смотрю на конверт."
"Он перевязан алой лентой, крест-накрест. Бордовые бутоны покрыты снежинками, те медленно тают.
Когти царапают паркет - Генерал и Бубочка наперегонки понеслись на кухню за сладеньким, но мне сейчас не до воспитания.
Сажусь на пол и беру конверт, взвешиваю его в руке. Дрожащими пальцами снимаю ленту и рву бумагу, и в колени мне падает сложенный вдвое белый лист.
Осторожно разворачиваю его.
Он исписан ровным и красивым мелким почерком. Дую на озябшие пальцы и, затаив дыхание, пробегаю глазами по строчкам.
“Знаю, этого нельзя простить. Может, и не надо. Но я каждый день вижу тебя, как ты выходишь из дома и запираешь дверь, спускаешься по ступенькам, размахивая рюкзаком и садишься в машину. Как выезжаешь за ворота. Это теперь моя новая традиция - ждать у твоего дома по утрам и смотреть на тебя. И лучше привычки у меня еще не было. Но этого мало. Этого недостаточно. Мне этого никогда не хватит.
