Я решила, что будет разумнее не выдавать своего присутствия. Петр Алексеевич должен думать, что сейчас против него вдова его бывшего друга и двое подозрительных темных личностей, которых она, судя по всему, просто наняла в помощь. Сама Ирина тоже по большей части молчала, партию вели Люся и Вася.
Норбеков быстро пришел в себя. Я сидела на кухне и слушала, как парочка бомжей растолковывают ему ситуацию. Они сразу объяснили пленнику, что он попал в самую элементарную ловушку, Ирина сама придумала ловить его на живца, сама же поработала наживкой. Что ей надо? Деньги, которые он украл у ее мужа перед смертью. Дальше следовала игра в «ничего не знаю». Норбеков долго пытался делать вид, что не понимает, о каких таких деньгах идет речь, пока Ирина сама не рассказала ему историю с мнимым похищением внука.
– Проболтался все-таки, – выругался Норбеков, – а обещал, что ни слова не скажет ни одной живой душе. Особенно тебе. Убеждал, что ты натура впечатлительная, можешь расстроиться. Трепло.
После следовала серия проклятий в адрес Лепнина, которая завершилась чувствительным тычком от Васи:
– Негоже о покойнике так-то, – пожурил он, гремя чем-то металлическим, – за это и покарать могут. Не бог, конечно, он милосердный, а я, например.
– И я, – мгновенно встряла Люся, – внучонка, говоришь, у тебя похитили? Нехорошие какие люди. Злые. Мучили, поди-ка, мальца? Голодом морили? Словами всякими запугивали?
– Отвали, – огрызнулся Норбеков, – всякая шваль еще меня воспитывать будет.
– Обзывается, зараза, – удивилась Люся, – а я ему хотела кино показать. Как гостю. Но я не обидчивая, раз решила, то покажу. Запускай, Вася, пленку!
Вася нажал на кнопку пульта, и на экране телевизора возникла сумрачная комната с ободранными обоями и маленький мальчик в углу, накрепко привязанный к стулу.
– Отпустите меня, – монотонно ныл мальчик, – мне больно, я боюсь, я к маме хочу.
Последняя фраза сопровождалась заунывным и продолжительным ревом.
– Переведешь на имя Ирины деньги, сделаем так, как просит это бедное дитя, – начала торг Люся.
К всеобщему удивлению, Норбеков повел себя как партизан, которому предложили выдать командира отряда. Он отмалчивался, гордо вскидывал голову, и даже повторный показ ролика не заставил дрогнуть его жадное сердце. Люся с Васей применили весь арсенал угроз, какой они смогли почерпнуть из своей скудной событиями жизни, – все было бесполезно. Казалось, Норбекова не так уж и тронули страдания его собственного внука.
– Вот гад какой, – не выдержал Вася, – собственного внучонка продать готов."
"Норбеков напрягся. Не думаю, что он устыдился слов Васи, скорее всего, просто заметил стоматологические инструменты, которые раскладывал на белоснежной салфетке бомж. Он приступал к плану «Б».
