Стрелки, десантники, пилоты, навигаторы… Люди большей частью молодые, не помнившие ужаса Вторжения, родившиеся позже, но потерявшие родных и близких… Или не потерявшие ничего — ни дома, ни двора, ни родича, но сути это не меняло — отсюда, из чужого мира, безмерно далекого от Земли, любая потеря воспринималась как своя.
Коммодор прервал затянувшееся молчание:
— К делу, камерады! Итак, наша задача: захватить верфь, уничтожить боевую технику, но сохранить корабли — по крайней мере, один. Затем попробуем вступить в переговоры.
— Реально ли это? — усомнился Калинге, а Шаврин молча приподнял бровь. — Захотят ли с нами говорить?
— Захотят. Если в системе нет других кораблей, мы — хозяева положения. Отдадим им разоруженный звездолет, и пусть уходят. Можно не любить фаата, можно ненавидеть, но в логике и трезвости мысли им не откажешь. — Коммодор собрал листы инструкции, сунул их в пакет и добавил: — Хорошо бы обойтись без жертв, не считая, конечно, первого столкновения. Его диспозицию разработаем на базе идеи Клейтона. Внезапность, контурный привод и немного хитрости… Тут есть над чем подумать!
Они совещались около двух часов, затем голограммы одна за другой начали таять в воздухе. Исчез темнокожий Брюс Калинге, родившийся в полуразрушенном Лондоне; погасли лицо и фигура Адишерова — этот воочию видел, как превратился в руины его родной Ташкент; растворился Шаврин — его деревня на Псковщине осталась целой, но белокаменные храмы, гордость Пскова, были уничтожены; пропало изображение Клейтона из городка Мускоги в Оклахоме, настолько далекого от мировых событий, что там, услышав про Вторжение, не поверили ни единому слову. Последним растаял Пауль Бург, сказавший за время совета максимум десяток фраз, — как все рожденные на Марсе, он инстинктивно экономил воздух и потому был молчалив.
Оставшись один, коммодор Врба устало потер виски, затем набрал на браслете шифр климатизатора, откинулся в кресле и смежил веки. В салоне повеяло свежим запахом воды и цветущей сирени, чуть слышно зашелестела листва, и его черты смягчились. Мнилось ему, что сидит он в весенних садах Пражского Града, над широкой тихой Влтавой, и позади него вздымаются готические шпили собора Святого Витта, а внизу раскинулась река с пристанями, набережными, мостами, и самый древний из них, Карлов, грозит небесам парой сторожевых башен.
Как прекрасно! — подумал он. Как прекрасно все это было, когда стояли собор и мост и цвели над Влтавой те сады, каких уже никогда не увидишь…
* * *«Красную тревогу» объявили в шестнадцать двадцать пять.
