Становится легче.

Выпрямляюсь и натыкаюсь на торжествующий взгляд Айлин свысока. Она стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на меня снисходительно и с видом победительницы. Она откровенно наслаждается увиденным «представлением».

– Я предупредила тебя, Эмма. Если хочешь…

– Успокойся! – рявкаю на эмоциях, теряя контроль над собой. Но все же остатки благоразумия берут верх надо мной, и я решаю увести подозрения. Кадыров ни в коем случае не должен узнать о сыне.– Тимур не имеет никакого отношения к ребенку! Его отец – Слава. Надеюсь, ты оставишь меня в покое?!

Этот вопрос риторический, и мне не нужен на него ответ.

Первый шок прошел, и тело едва слушается меня, но я упрямо продолжаю идти, чтобы избавиться от душащих меня эмоций и глотнуть кислорода. Чтобы хоть немного вернуть себе ощущение безопасности. Пусть и ложное.

С силой толкаю входную дверь и буквально вываливаюсь на улицу…в чужие мужские руки.

– Эмма? – звучит растерянный и удивленный до боли знакомый голос.

Нет. Ни черта не чужие.

Я попала в лапы к Глебу.

Тимур

Шесть месяцев назад

– Тим, да ты охренел, я тебе весь телефон оборвал, весь город прочесал, а ты закрылся в этой чертовой ВИП-ке и…

Давид с треском распахивает дверь, и широким шагом направляется ко мне.

Он в бешенстве. Ярость исходит от друга волнами, и он с трудом сдерживается. Вообще самообладание – не его конёк.

Но плевать на состояние друга. На его претензии. Потому что впервые… с того самого дня я чувствую адскую боль там, где все выжжено нахрен дотла и определённо не может болеть.

Но болит. Тянет из меня жилы, наматывает на кулак.

Я сделаю больно ЕЙ.

Девочке, ради одной улыбки которой я готов расшибиться нахрен, но выполнить любое ее желание. Девочка, которая покорила одним своим взглядом.

Чистая. Непорочная. И вся моя. До кончиков ногтей.

Могла бы быть.

– А я бухаю, – замечаю меланхолично, отхлебывая прямо из горла. Указываю бутылкой на диванчик напротив:– Присоединяйся. Там вроде ещё есть непочатая. Посмотри сам.

Давид тормозит напротив, как вкопанный, глядя на меня исподлобья. Его гнев испаряется, как пшик, а на лице явно читается беспокойство. Обводит взглядом журнальный столик, на котором царит беспорядок в виде пустых бутылок и закусок, возвращается снова ко мне и глядит уже по-другому. Чем выбешивает меня на раз.

– Сядь уже, – раздраженно рявкаю. – И выпей. И учти: сегодня ни слова о делах. Не в настроении.

– Да я, как вижу, еще и не в состоянии, – хмыкает Дава, опускаясь напротив и откупоривая бутылку.