Теперь он смотрел на упрятанные за пуленепробиваемыми витринами золотые и серебряные украшения без малейшего раздражения, с каким-то даже чувством сопричастности. Здраво поразмыслив, он пришел к выводу, что к даче, в общем-то, полагается автомобиль. А как же? На электричке не очень-то наездишься, особенно со всякими баулами, картошкой да кабачками (а картошка и кабачки будут родить обильно, в этом он не сомневался)… Вот-вот. Если же подойти к делу с умом, то, помимо дачи, денег хватит на какой-нибудь слегка подержанный «Москвич». Главное, выбрать благородный цвет…

«Благородный цвет…» — повторил он про себя еще раз, как раз дойдя до витрины с шапкой Мономаха и прочими царскими регалиями.

И остановился.

Витрина была целой и невредимой. По крайней мере, выглядела как целая. Но шапки Мономаха там не было. Слева — государственная держава с серебряным крестом, справа — императорская корона Анны Иоанновны… А между ними на бархатной подставке лежала обычная кроличья ушанка. Облезлая. Мятая. Унылого поносного цвета (совсем неблагородного). И уши наверху завязаны какой-то растрепанной веревочкой.

Особенно поразило Короедова то, что цвет этой веревочки был радостно-синим и ее явно срезали с какого-то другого предмета гардероба, типа женского бюстгальтера. В окна Оружейной палаты пробивался первый утренний свет, в котором эта чертова ушанка выглядела особенно дико и нагло. Как же так? Может, опять наваждение, как тогда, с этой бабой в купальнике и огненными шарами?

Капитан Короедов обошел витрину с одной стороны, с другой. Присел на корточки, глянул на ушанку с нижнего ракурса. Ничего не изменилось.

Из его горла вылетел сдавленный хрип. Оскальзываясь на полированном мраморном полу, он ринулся в зал экипажей. Резко затормозил у обитого сафьяном возка, врезался в него, отшатнулся, рванул на себя хлипкую дверцу. «Макаров» в дрожащей руке нацелился в черное нутро царской повозки.

— Выходи, тварь!

Внутри никого не было. У Короедова округлились глаза. Он отодвинулся, уставился на табличку с надписью «Возок зимний потешный. Москва, 1689–1692 гг.», словно мог ошибиться экипажем. Огляделся вокруг, бросился к сияющей позолотой французской карете XVIII века.

И там никого. Ринулся дальше — нырнул в королевский портшез, едва не опрокинув его на себя. Карета венская! Карета немецкая! Колымага, мать ее, английская!.."

"Он сбивал оградительные столбики, дергал дверцы, светил фонариком. Обежал все залы. Осененный внезапной догадкой, рванул вдруг в полуподвал, в электрощитовую… Но и там было пусто. «Лучший в мире спец», скотина, гад! — бесследно исчез!!! Сбежал! Обманул! Под ложечкой у капитана Короедова закололо. Глянул на часы.