Шо по моим пейсам в любом случае Магадан плачет, но чистосердечное признание скостит лет десять, так шо к семидесяти я буду на свободе. Сара сказала: «Абрам, сдавайся немедля! В семьдесят пять я еще не буду сморщенной старухой. Возьми теплые носки и отправляйся, а не то впаяют два срока». Она пожарила мне куру в дорогу…

– Где Митька? – Я повернулся к Яге едва ли не с нервным тиком.

– Дак со слободы немецкой не вернулся еще… – начала было моя хозяйка, но ее прервали.

В двери без стука вломился молодой стрелец, тот, что дежурил у входа, и, задыхаясь, доложил:

– Батюшка… сыскной воевода! Немцы!

– Что орешь, как белорусский партизан?! Еще скажи – танки, мотоциклисты и отборная дивизия СС. Если из немецкой слободы, то пропусти.

– Да вся слобода сюда идет! Всем миром маршируют с камнями и палками. Хотят все отделение дотла спалить!

– Что за бред?! Где Митька?

– Ворота бревном подпирает.

– А… посол немецкий где?

– К царю побег на твою милость жаловаться. Он, вишь, за ворота, а к сотруднику твоему пастор местный пристал – скажи да скажи, зачем приходил? Ну, он и… объяснил. Дескать, охранников ваших замели, а теперича упырями вернули, делайте с ними что хотите. А если кто возмущение проявлять будет, так и… в общем, по закону. Священник бледный стал, как поганка. В кирху ихнюю забежал, начал своих скликать. Мы-то развернулись да в обрат пошли, а смотрим, за нами вся немецкая слобода идет, с песней!"

"Буквально в ту же минуту раздался грохот булыжников, брошенных в наши ворота. Я торопливо натягивал китель, Яга взялась за ухват, а гражданин Шмулинсон, выглянув в окошко, присел в уголке, надвинув шляпу на нос:

– Ша, меня тут не было. Живым я больше пригожусь родной милиции…

Мы выскочили на крыльцо. За нашим забором организованно бесновалась толпа. Был слышен лающий голос священника, вдохновенно орущего на чистом немецком что-то о превосходстве арийской расы. Хотя я в школе учил английский, но общий смысл его призывов был понятен без перевода. От напирающих людей забор буквально прогибался. Двое стрельцов, дежуривших при отделении, выпрягли кобылу и прижали телегой трясущиеся ворота. Со всех сторон раздавались удивленные крики народа:

– Немчура нашу милицию атакует!

Все, я полез на телегу – если их не остановить сейчас, то горячие лукошкинцы полезут нас защищать и все кончится грандиозной братоусобицей! Мое появление над воротами вызвало шквал оскорблений…

– Думкопф! Убийца! Руссише швайн! Палач! Отомстим за гибель Ганса и Жоры!

– Граждане немцы! – заорал я во всю мощь, рискуя сорвать голос и надеясь быть услышанным.