На его бедра в

прямых синих джинсах, на пряжку ремня, обмотанного вокруг его плоского

живота.

Смотрю так, будто хоть на секунду забывала, как он выглядит в одежде и

без нее. Просто за весь этот ужасный день я будто впервые вижу его по-настоящему. По-настоящему осознаю, что он здесь, со мной. Я не одна.

Возможно, это ужасная несправедливость по отношению к моему брату, но

впервые в жизни я чувствую, что не одна в таких острых проявлениях. Это

чувство заполняет меня целиком. Романов здесь, и теперь… катастрофа

моей социальной жизни кажется чуть меньшей трагедией, чем два часа

назад. Если он может быть таким спокойным, то я тоже смогу!

Глаза Саши, прокатываются по мне и останавливаются на лице.

Он явно больше не злится, вместо этого он просто смотрит на меня, предпочитая ничего при этом не говорить. Я тоже не злюсь! Поэтому решаю

начать говорить вместо него:

— Что теперь будет? С твоей работой…

Бросив пакет на тумбочку, он зубами вскрывает упаковку шоколадного

батончика и протягивает его мне.

— Она останется при мне, — отвечает, наблюдая за тем, как пытаюсь вяло

его жевать.

Но у меня будто отключается сознание, и говорить становится все труднее.

— Охх… — бормочу еле слышно с таким облегчением, от которого

кружится голова. — Ура…

Саша усаживается на стул рядом с кроватью и, вытянув перед собой ноги, скрещивает их в лодыжках. Сложив на груди руки, продолжает за мной

наблюдать.

— Романов… — роняю батончик вместе с рукой, потому что она не

слушается.

— М-м-м?

— Что мне такое вкололи? — пытаюсь тряхнуть головой, но она не

двигается и на миллиметр.

— Успокоительное, — размеренно сообщает он.

— Что? — ахаю полушепотом, глядя на него с возмущением. — И… зачем?

Я не… просила…

Но его ответ тонет где-то на задворках моего сознания!

Я стремительно теряю с ним связь, и это пугает.

Он… приказал вколоть мне чертов транквилизатор?!

Кажется, я выпадаю из реальности совсем ненадолго, но когда, она

возвращается, я будто начинаю жизнь с чистого листа, потому что ничего

не помню. Первое, что я чувствую — это нечеловеческую жажду и такой же

голод, будто мой желудок вот-вот со мной заговорит.

— М-м-м… — морщась от яркого дневного света, пытаюсь понять, где

нахожусь.

Распахнув глаза, в панике осматриваю незнакомое помещение и свое тело, накрытое тонким больничным одеялом, под которым на мне присутствует

моя одежда. Оттолкнувшись от матраса руками, сажусь, чувствуя себя

помятым чучелом, но чучелом с очень большим запасом энергии…

— Привет, — голос Глеба сквозняком проносится по палате, когда он вдруг

возникает на пороге с большим ресторанным пакетом в руках.

На нем потрепанный жизнью пуховик и такие же джинсы.