Наконец, залез внутрь.

— Вот, одень мой свитер, — сказал он. — Будет прохладно и сыро, но я тебя согрею…

Опустив сиденья, они легли, прижавшись друг к другу.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Много уже… Двадцать один.

— Да, это почтенный возраст.

Они лежали в скорлупе машины, плывущей в волнах тумана, где-то на поле неубранного подсолнечника. Как маму когда-то, он обнимал эту девочку, что вполне могла быть его дочерью. И опять думал: «Вот и всё… Вот, собственно, и всё…»

Уткнувшись лицом ему в грудь, она продышала горячую пещерку где-то рядом с сердцем.

Все-таки она — молодчина, подумал он, не испугалась, не хватала его за руки и колени в этой безумной гонке, не визжала. И, может быть, то, что она — здесь, — так надо?"

"— Не понимаю… — вдруг прошептала она. — Почему? Почему за тобой гонятся, ихо? Почему ты не обратишься в полицию? Почему мы — здесь? — и приподнялась на локте, заглянула в его близкое, но невидимое в темноте лицо: — Ради всех святых: кто ты, Саккариас?

Он хрипло проговорил:

— Не тревожь святых, я им не понравлюсь.

— Что?! — Она села, провела горячей ладонью по его лицу в кромешной влажной тьме: — Бред какой-то! Не верю! Что, что ты сделал?!

— Я подделывал картины.

— Картины?! Господи… разве за это убивают?!

Он усмехнулся:

— О да.

Она опять улеглась, тихо положив голову ему на грудь.

— Но у тебя, — возразила, — так ровно сердце бьется! Мой дед говорил, так бывает, когда человек либо совсем спокоен, либо в смертельном отчаянии. Саккариас… от тебя пахнет таким родным!

Сцепив зубы, он промолчал.

Минут через двадцать ему показалось, что она уснула. Тогда тихим монотонным голосом он стал рассказывать ей — всё…

Вот такие дела, Мануэла: давно все началось. Винница, мама… Потом Питер, академия, Андрюша, Босота; проданный в скупку субботний кубок — такой же, что стоит у тебя на комоде.

Она лежала не шевелясь, и не шелохнулась ни разу, пока звучал его голос.