Поверхность моста немного пружинила, но ноги никуда не проваливались, и, сделав по инерции еще два шага, я рискнула открыть глаза. Широкое разноцветное полотно под ногами уходило вверх, и мне не оставалось ничего иного, кроме как идти, чтобы «познать себя».
Первые пять минут, пока я шла в горку, ничего не происходило. И я, расслабившись, отдалась этому удивительному приключению. Черт! Не каждый может похвастаться, что ногами ходил по радуге. Эти кроссовки, что на мне сейчас, потом можно ставить в стеклянную витрину и вешать табличку: «В них ходила по радуге фея Вика». Я хихикнула от этой мысли и тут же споткнулась, потому что картинка вокруг меня резко изменилась.
Над детской кроваткой склонились несколько взрослых людей. Мои мама с папой, только совсем молодые, бабушки и дедушки с обеих сторон, и в изголовье – прабабушка Лиза. Такой я ее не помнила, только видела на фотографиях.
– И как же мы назовем ее? – спросил деда Костя, отец папы.
– Вика! Виктория! – донесся голос прабабушки. – Ей многое предстоит с таким-то даром, так пусть имя ей помогает. Она будет сильной и смелой девочкой, наша Виктория.
– Вика? – спросила моя молодая мама. – Сереж, ты не против? – Она глянула на моего такого же молодого папу.
– Нет. – Папа улыбнулся младенцу, лежащему в кроватке. – Пусть будет Виктория Сергеевна Лисовская.
Картинка исчезла, и я прошла еще несколько шагов по Радужному мосту, улыбаясь увиденному только что отрывку из своего младенчества.
И вновь неожиданное марево перед глазами.
Сероглазая девочка лет четырех с распущенными каштановыми волосами прыгает и хлопает в ладошки. А за ее спиной – два розовых крылышка, расшитые бисером и пайетками.
– Я – фея! Я – фея! – приговаривает девочка, улыбаясь во весь рот.
И снова я улыбнулась своей детской игре и таким любимым крылышкам феи, сделанным прабабушкой Лизой.
Картинка вновь исчезла, и я прошла следующие несколько шагов.
Снова марево и новое изображение.
Передо мной была та Вика, какой я была в пять лет. Я помню это темно-зеленое трикотажное платье в белых комариках с юбкой солнце-клеш. Смешная худая девчонка с длинными волосами, собранными в хвост на затылке, челка, закрывающая лоб – в то время я носила ровно подстриженную челку до бровей, – и горящие любопытством глаза.
Я, точнее она, та Вика из детства, сидела перед большим трюмо, стоящим в комнате у прабабушки Лизы. На чистой от косметики и шкатулочек поверхности трюмо горели две свечи в высоких подсвечниках и стояло блюдечко с ее обручальным кольцом – толстым, из красного золота. После смерти прадедушки бабуся его не носила, а хранила в шкатулке, это я помню.
– Баблиза, – позвала та Вика детским звонким голоском, – а я точно увижу его?
– Точно, Вика.
