.

Почти в слезах. О себе!

— Вы что-то хотели просить.

— Ах, да… огромная просьба! Погода теплая, а вещи описаны. Там два дедероновых костюма…

— Исключить из описи? Подайте заявление, рассмотрим.

Смолокуров раздраженно забарабанил пальцами: он бы турнул Маслова к такой-то матери.

Едва за ним закрылась дверь, Знаменский быстро проговорил:

— По анкете у Кудряшова нет никаких братьев.

— Да, на всякий случай я проверю, что за двойник… Довольно нагло насчет дедеронов. По-моему, до него не вполне доходит, за что посадили жену.

— Она просила сказать, за халатность — пока.

— И ты послушался? И обкладываешь ваткой этого самовлюбленного дурака? Ох, Знаменский, Знаменский!

Носился с идеей освободить до суда, а в проходной тюрьмы что-то загрустил.

Она бросилась к мужу, как… ну как бросается человек из каземата к свободе и свету? Обняла, обвилась — счастье до боли. На прощание обернулась, но слов к следователю не было и глаза незрячие.

Маслов радовался и ликовал, уводя ее на волю. Если б тем и кончилось, за эту пару можно бы не бояться. Но впереди столько всего. Маленькая, слабая, справится ли она? Хватит ли ее миловидности?

Знаменский незаметно проследил, как шли к машине.

Муж придерживал ее за талию, поминутно наклонялся и целовал в волосы. Он был в дедероновом костюме.

Они уехали, Знаменский вернулся в проходную. Дежурная спросила:

— Пал Палыч, что вам приятней: поймать или выпустить?

— Это, Ниночка, смотря кого. Мне Кудряшова, пожалуйста.

Вдыхая тоскливый капустный запах Бутырки, Знаменский придирчиво перебирал подробности супружеской встречи. Нет, сегодня ничто не царапнуло в поведении красавчика в дедероне. И тем не менее…

Кудряшов по-прежнему боек и курит «Мальборо», но к концу разговора слишком много окурков в пепельнице и с лица таки спал.

Понемногу копятся в деле улики — на шаг отступает. Впрочем, еще верится ему, что заступятся, вызволят.

Пытались. После намеков «авантюриста» Капустина Знаменский ждал заступничества. И вот его посетил мужчина нечеловеческой ухоженности, словно он принимал ванну восемь раз на дню, а в остальное время пребывал в руках массажистов и парикмахеров. Был он директором Мосресторантреста, глаза имел всепонимающие и добрые.

Что руководитель хотел знать о неполадках в своем ведомстве — это нормально.

Но слишком демонстративно он вздыхал, жалея Кудряшова. Когда Знаменский проигнорировал вздохи, высказался более вразумительно — мол, куда бы лучше, если б выяснилось, что люди не хищениями занимались, а лишь злоупотребляли служебным положением. Разумеется, лучше: и статья полегче, и без конфискации.

— Тут ведь подчас такая тонкая грань! — улыбка его была обезоруживающей.

— Разберемся, — сказал Знаменский, внимательно глядя в пустой открытый ящик стола.