Укладываю на животик, аккуратно стаскиваю футболку, веду пальцами по узкой спине, просчитываю ровную дорожку позвонков, целую каждый. Нежно, аккуратно, постоянно сдерживаясь, потому что моему зверю внутреннему хочется по-другому совсем, так, как он привык, хочется.
А этого пока что не надо. Надо мягко. Чтоб не проснулась. Чтоб я ей во сне эротическом привиделся. Так хочется почему-то.
Ямочки над ягодицами, пиздец, как заводит, домашние шортики с бельем — легко вниз, снять, чуть-чуть раздвинуть ножки. Выдохнуть, сдерживаясь. Потому что нереальная красота, невозможная. Ей идут ее рисунки на коже, ей идет короткая стрижка, ей все идет. Татка спит, посапывает тихонько, и не чувствует, как я смотрю на нее, не ощущает мой тяжелый, звериный взгляд. И это, наверно, хорошо.
Надо быть нежным, да, Боец? Ты уж постарайся.
Мой поцелуй по спинке вниз, к ягодицам, щекочущие ощущения от бороды, заставляют Татку немного выгнуться и вдохнуть глубже.
Трогаю ее пальцами, глажу от попки вниз, завожу ладонь к лобку, накрываю. Голенькая и горячая. Мокрая уже. Спит ведь, в самом деле спит, а на ласки мои реагирует. Идеальная.
Два пальца в нее — аккуратно, тихо-тихо-тихо… Сдавленный стон, дыхание все тяжелее… Она проснется сейчас. А я не могу больше терпеть. Поглаживаю ее изнутри, сходя с ума от тесноты, от влажности. Подается назад, чуть выгибает спинку, позвонки острыми вешинками… Красиво!
Снимаю футболку, спускаю спортивки, ложусь на нее сверху, накрывая полностью собой, отвожу стройную ножку в сторону — и мягко, медленно — в нежную влажную мякоть.
Даааа…
Татка в этот момент сжимает кулачки, поворачивает голову, просыпаясь, но я перехватываю, накрываю ее запястья своей ладонью, утыкаюсь губами в висок, шепчу, слыша, насколько сбито, насколько горячо мое дыхание:
— Малыш, малыш, малыш… Тихо, это я, малыш, давай, прогни спинку, вот так, вот так, да, да…
И она, все еще сонно и немного возмущенно выдыхая, подчиняется. Прогибает спину, так, как требуется, чтоб я вошел полностью, до упора, раскрывает ротик в громком стоне, когда я заполняю ее до конца. Ахает, когда выхожу и опять стонет, когда врываюсь обратно.
Эта музыка в ее исполнении еще больше меня заводит, заставляет терять голову, и я уже не сдерживаю себя, беру ее так сильно, так быстро, как мне хочется. Она только стонет, выворачивает шею, тянется ко мне израненными губами, но я краем сознания помню, что ей может быть больно, и потому целую в висок, наваливаюсь сильнее и двигаюсь, то мощно и жестко, то неторопливо и плавно, меняя темп так, как хочется нам обоим.
Так, как нам будет лучше всего.
