Дверь «Олимпа» выделялась в общем ряду – ее обрамляла арка из разноцветных воздушных шариков, а на ней самой висел плакат с улыбчивыми рожицами и надписью: «Мы открылись! Добро пожаловать!» Рожицы и надпись кто-то не слишком искушенный в искусстве создания художественных произведений выполнил обычной гуашью, кисточкой по ватману.
– Хенд-мейд, – оценила Натка.
Конечно, можно было просто сказать, что плакат самодельный, но хенд-мейд звучало куда как лучше. От слова «самодельный» тянуло нафталином, затхлостью, скрипучей гармошкой и нестройным пением вокально-инструментального ансамбля сельского Дома культуры. Слово «хенд-мейд» приятно пахло уникальностью с нотками эксклюзива.
За дверью с уникально-эксклюзивным плакатом помещалась небольшая приемная с диванчиком и стойкой, за которой никого не было. На стене красовался большой портрет очень интеллигентного седовато-лысоватого мужчины в пенсне, для пущей понятности подписанный: «Константин Сергеевич Станиславский»."
"Натка громко обратилась – за неимением других собеседников – к Константину Сергеевичу:
– Доброе утро, я договаривалась на семь тридцать! Можно увидеть администратора?
Одна из внутренних дверей приоткрылась, показав краешек заставленного чашками стола, изнутри потянуло запахом дешевого растворимого кофе, женский голос пообещал:
– Я сейчас, одну секунду! – и в приемную вышла особа довольно странного вида.
В одной руке у нее была дымящаяся кружка, второй она прикрывала зевок, но это как раз было в порядке вещей – Натке в столь ранний час и самой хотелось спать. В остальном особа выглядела так, что было ясно: даже большой американо ее в норму не приведет. Не настолько это чудодейственное средство – растворимый кофий.
У девушки было очень бледное лицо без косметики, интересно контрастирующее с яркими волосами сложного окраса: синие у корней, на кончиках они пламенели фуксией, а в промежутке имели анекдотический серо-буро-малиновый цвет.
Футболка, некогда белая, явно мужская и слишком большая для маленькой тощей фигурки, была художественно заляпана цветными кляксами, обрезана до талии и еще почикана ножницами по нижнему краю. Закрученная в спиральки бахрома тряслась, то открывая, то снова пряча пупок с пирсингом. Мучнисто белела полоска живота, блестел алым лаком широкий ремень, а из-под него струилась шелковая синяя ткань широких штанов. Просторные клеши стекали прямо на пол, образуя вокруг ног особы блестящие лужицы.
– Я Василиса, можно Вася, – сказала девушка, проследовав за стойку-конторку и умудрившись при этом не наступить на свои штанины, не споткнуться и не упасть, чего Натка втайне ожидала – она даже попятилась немного, чтобы не быть облитой кофе и освободить девушке место, куда упасть.
